Книга Чужой ребенок, страница 19 – Элли Чэндлер

Я шла по Пресне, потом свернула куда-то к третьему кольцу, потом вышла к воде.

Идти мне было некуда, и я это знала часа три, а признала только у реки.

Я открыла список контактов и стала листать.

Двести сорок имён. Партнёры, клиенты, судьи, налоговая, нотариус Ирина Львовна, автосервис. Я листала и понимала, что не могу позвонить никому.

Ленка из договорного сегодня отвернулась к монитору.

Оксана — мы начинали вместе в фирме двенадцать лет назад. Я не видела её с прошлой зимы. У неё двое детей, и она пишет мне на дни рождения.

Тётя Люда в Химках — троюродная, мы созваниваемся раз в год.

Я дошла до буквы «М» и остановилась на слове «Мама».

Волгоград, восемьсот километров. Отец умер шесть лет назад, мать живёт одна, у неё маленькая пенсия и телевизор.

Палец стоял над экраном.

Я представила разговор до последнего слова. Она заплачет в первую же секунду, потом начнёт причитать, потом скажет: приезжай, Катенька, тут тебя никто не тронет. И я приеду в Волгоград, в двушку на девятом этаже, и стану дочкой без сложившейся жизни.

Мать сорок лет проработала кассиром и всю жизнь мне говорила: учись, чтобы ни от кого не зависеть.

Я убрала телефон.

Он звякнул через минуту. Сообщение от Вики.

«Кать, ты только не делай глупостей. Мы с Серёжей волнуемся».

Следом второе: «Я тебе зла не желаю. Просто отпусти».

Я стёрла оба и постояла с телефоном в руке.

Восемь процентов.

Лавочку я нашла у воды, за парапетом, спиной к дороге.

Села. Подтянула колени, запахнула халат и обхватила себя руками.

Дождь к ночи прошёл, вместо него встал ветер, и он тянул с реки. Блузка у меня была шёлковая, юбка до колена, колготки. Махра держала тепло минут двадцать, потом промокла с плеч и держать перестала.

Я сидела и мёрзла.

Мимо шли люди. Пара с собакой обошла лавочку по дуге. Компания парней прошла и оглянулась, один что-то сказал, все засмеялись. Женщина с коляской перевела коляску на другую сторону дорожки.

Странная вещь: за весь этот день я ни разу не заплакала.

Меня толкнули о стену. Меня выставили из моей квартиры. Меня обвинили при сорока свидетелях в том, что я покупала смерть ребёнка. Всё это лежало во мне отдельными предметами, тяжёлыми и холодными, и ни один из них не заставлял меня плакать.

А потом я услышала её голос.

«Ты пустая».

Вот тут у меня пошло.

Я согнулась на лавочке и держалась обеими руками за живот, потому что внутри у меня рвалось, и я боялась, что это выйдет наружу звуком.

Мне четырнадцать лет. Больница на Каширке, палата на шесть коек, третий день после операции. Аппендицит проглядели в поликлинике, начался перитонит, меня резали ночью. Мама сидит на краю кровати и чистит мне мандарин.

Заходит хирург с обходом. Мужчина лет пятидесяти, усталый, с папкой. Смотрит шов, кивает, говорит матери в сторону, вполголоса, полагая, что я сплю:

— Спайки будут, это сейчас понятно. Так что с детьми потом возможны сложности. Вы её на учёт поставьте, пусть наблюдается.

И уходит дальше по палате.

Мать доела мой мандарин сама. Она никогда со мной об этом не заговорила.

Мне четырнадцать, и я лежу и смотрю в потолок, и во мне поселяется одна мысль, и живёт там семнадцать лет.

Со мной что-то не так внутри. Это лежит там, в темноте, под кожей, и когда-нибудь выйдет наружу и всё испортит.