Онлайн книга «Недосказанное слово»
|
— Для души, значит, — криво усмехнулся Воловцов, воспользовавшись короткой паузой в рассказе Синебрюхова. — Ну да, так получается, — не услышал иронии в голосе Ивана Федоровича Кирьян Герасимович. — Он сам так сказал… — Хорошо, продолжайте, — потребовал судебный следователь и черканул что-то карандашом в своей памятной книжке. То, что Горский служил лакеем в публичном доме, никак не доказывало, что он худой человек и, стало быть, мог совершить убийство и поджог. Но и отнюдь не являлось украшением его человеческих качеств. — Ну, так вот… — кивнул Синебрюхов и, чуть подавшись вперед, продолжил: — Когда он почти всю водку прикончил, его уж совсем развезло — и язык у него, что называется, развязался. — Он на секунду прикрыл глаза, будто вспоминая. — Стал жаловаться: не везет ему в последнее время, будто сама судьба на него ополчилась — бьет без пощады, да еще и не поймешь, за что именно. И, говорит, ни конца этому нет, ни просвета… — Синебрюхов для какой-то надобности провел пальцем по краю стола. — А потом добавил, что в феврале сего года он, дескать, лишился последней надежды — получить хоть что-то после Свирской, крестной своей матери. — Он усмехнулся, но в усмешке той было больше неловкости, чем веселья. — «Видел я ее духовную, она ее случайно на столе оставила. Не удержался, прочитал…» — сказал он с такой горечью, что и слушать было тяжело. Тут он голову на грудь уронил и замолчал — надолго, будто сил не осталось говорить. — Кирьян Герасимович сделал короткую паузу и продолжил уже тише: — А потом снова заговорил… «Обошла она меня, гадина старая, — говорит, — все свое состояние отписала двум монастырям, Донскому да Андреевскому. А мне — шиш да маленько! Вот тебе и крестная…» — Он покачал головой. — После этого он выругался — зло, в сердцах — да и допил остатки водки, словно хотел вместе с ней проглотить всю свою обиду… «Похоже, открылся и мотив свершения преступления, — подумалось Ивану Федоровичу. — Так это что выходит: убийца и поджигатель — Аркадий Ильич Горский?» — Что было потом? — после небольшой паузы спросил судебный следователь Воловцов. — А потом Горский занял у меня целковый и потопал себе, — ответил тотошник Синебрюхов. — После чего я вздохнул облегченно: не люблю выслушивать пьяные откровения. Как-то у самого тогда на душе тошно становится. — Когда это было? — для проформы спросил следователь. — Около восьми или ровно в восемь, точно не помню, — последовал ответ. — Благодарю. Картина вырисовывалась весьма интересная… * * * Ивану Федоровичу было о чем задуматься после разговора с Синебрюховым. Если допустить, что к совершенному преступлению причастен Аркадий Горский, то теперь у него вырисовывался вполне определенный — и, что важнее, веский мотив. События, произошедшие шестого августа прошлого года в доме Свирской, в Живодерной слободе, уже не казались цепью случайностей. Горский, проигравшись на тотализаторе, мог решиться поправить свое пошатнувшееся материальное положение за счет денег и драгоценностей крестной матери — Генриетты Павловны Свирской. К тому же к нужде примешивалась обида — глухая, затаенная: в духовном завещании она не оставила ему ни копейки, отписав все монастырям. А обида, смешанная с отчаянием и жадностью, — огнеопасная смесь! |