Книга Недосказанное слово, страница 66 – Евгений Сухов

— Откуда тебе известно, что мне поручено вести следственное дело по этим двум преступлениям? — невольно удивился Иван Воловцов. — Я сам получил его всего-то несколькими днями раньше?

— Ты, верно, забыл, куда и к кому пришел, — усмехнулся начальник отделения сыска. — Ладно, излагай. Что именно тебе требуется?

— Имеется один свидетель по делу, — начал судебный следователь. — Про него известно только то, что он тотошник, и имя-отчество у него — Кирьян Герасимович. Его показания были бы очень важны и, возможно, сумеют привести к убийце и поджигателю. Его знают в ресторане «Перекресток». Правда, не знают его фамилии, — закончил объяснять причину своего появления в сыскном отделении Иван Федорович.

— Понима-аю, — протянул Владимир Иванович и призадумался. — Только вот кто всем этим будет заниматься?

— Так известное дело: твой лучший сыскарь Василий Степанович Стефанов, — без тени сомнения произнес Воловцов и выжидающе посмотрел на Лебедева. — Мы уже с ним не единожды вместе работали, и он ни разу меня не подвел.

— Меня он тоже не подводил ни разу, — сдержанно заметил Лебедев.

— Ну, вот, — подтвердил Иван Федорович. — Лучшей кандидатуры и не сыскать.

— Его не могу, — немного виновато посмотрел на друга Владимир Иванович. — Он сейчас задействован в не менее важном деле. Я бы даже сказал: в более важном… А вот другого нашего сыскаря, молодого, но уже зарекомендовавшего себя в нескольких делах, что вело наше сыскное отделение, — я тебе дам. Этот тоже кого хочешь в Москве отыщет! Тем более зная занятие фигуранта и его имя-отчество. Позвать?

— Ну, позови, коли так, — слегка разочарованно произнес судебный следователь.

Впрочем, плохих сыскарей Лебедев у себя в отделении не держал. За все время службы он ошибся, по сути, лишь однажды — в человеке по фамилии Колмановский. Сыскарь тот был, в сущности, недурен: наблюдателен, сметлив, порой даже толков. Но леность и небрежность в делах сводили на нет все его природные качества.

В конце концов, он был переведен на куда более скромную должность — теперь бывший сыщик Колмановский перебирал бумаги в одном из московских полицейских участков, занимаясь делом тихим и не требующим ни особого рвения, ни охотничьего азарта.

Через минуту в кабинет начальника Московского сыскного отделения вошел невысокого роста человек, возраст которого определить было почти невозможно. Ему могло быть и чуть больше двадцати, и около двадцати пяти, а при иных обстоятельствах — и все тридцать! Все зависело от того, кто и при каком свете на него смотрел.

Если опросить трех случайных свидетелей, едва успевших заметить его мельком, ответы наверняка разошлись бы кардинально. Один уверенно сказал бы — двадцать два, плюс-минус год. Другой, задумавшись, назвал бы двадцать пять. Третий, пожав плечами, отнес бы его возраст ближе к тридцати.

И в этом не было бы ничего удивительного.

В его облике не за что было зацепиться глазу: обыкновенное лицо без ярких черт, обычный нос, обычные уши, обычный рот. Даже цвет глаз казался изменчивым: в пасмурную погоду они выглядели серыми, на солнце — голубоватыми, а иногда и вовсе приобретали неопределенный, почти выцветший оттенок.

Рост — ниже среднего, но и низкорослым его назвать было нельзя. Одежда — самая заурядная, без малейшего намека на индивидуальность. Человек как человек, ничем не выделяющийся из толпы и, казалось, не способный привлечь к себе внимания.