Книга Жена, которой не было в документах, страница 122 – Виолетта Весна

Но самая настоящая.

Савелий пропал в доме в половине десятого вечера.

Не по-настоящему пропал — в доме с охраной, камерами, Ларисой Ивановной, которая слышала падение ложки через две стены, и Мартой, способной заметить даже изменение интонации в слове «уроки», ребенок не мог исчезнуть совсем.

Но именно это слово первым пришло Таисии в голову.

Пропал.

Потому что еще десять минут назад он сидел на ковре в гостиной и строил из кубиков «суд, где никто не кричит», а потом Гордей позвал его чистить зубы, Савелий сказал: «Сейчас, я только крышу справедливости доделаю», и через несколько минут его уже не было ни в гостиной, ни в детской, ни в ванной.

— Савелий? — позвала Таисия с лестницы.

Ответа не было.

Марта вышла из своей комнаты с учебником в руках.

— Что?

— Ты Савелия не видела?

— Он же был внизу.

— Был.

Марта сразу напряглась.

Таисия увидела, как дочь будто за секунду стала старше: плечи выпрямились, лицо застыло, глаза быстро пошли по коридору.

— Савелий! — крикнула Марта.

— Не смешно!

Тишина.

Из кабинета вышел Гордей.

— Что случилось?

— Савелия нет, — сказала Таисия.

Он нахмурился.

— Как нет?

— Так. Был в гостиной. Теперь нет.

— Он мог уйти в игровую.

— Там нет.

— В кухню?

— Лариса Ивановна не видела.

Гордей сразу достал телефон, позвонил охране.

— Проверьте камеры у выходов. Быстро.

Марта побледнела.

— Он не мог выйти.

— Не мог, — сказала Таисия.

Но голос у нее прозвучал не так уверенно, как хотелось.

После ходатайства о временном порядке Савелий стал тише.

Не сразу.

Сначала он задавал вопросы, рисовал новые двери, пытался назначить Норину звание «главного динозавра юриспруденции» и спрашивал, можно ли принести в суд печенье без изюма как доказательство здравого смысла.

Потом как будто устал.

Начал чаще проверять, где Таисия.

— Ты в спальне?

— Ты вниз?

— Ты надолго?

— А если я усну, ты будешь здесь?

Марта раздражалась:

— Савелий, она не дым, чтобы исчезнуть.

Он отвечал:

— Дым тоже сначала есть, а потом нет.

И все замолкали.

Потому что в этой глупой детской фразе было слишком много взрослой правды.

— Я проверю гардеробную, — сказала Марта.

— Я — гостевые, — ответила Таисия.

— Я вниз, — коротко сказал Гордей.

Они разошлись.

Сначала Таисия держалась спокойно.

Он где-то спрятался.

Заснул.

Залез под стол.

У него период.

Дети иногда так делают.

Но через пять минут спокойствие начало трескаться.

В гостевой его не было.

В восточном крыле — тоже.

В комнате, куда Гордей когда-то перенес свои вещи, — пусто.

В малой библиотеке — пусто.

В гардеробной у спальни — только Марта, которая стояла на коленях и заглядывала под нижние полки.

— Нет, — сказала дочь.

Голос дрожал.

— Он не мог выйти, — повторила Таисия.

— А если мог?

— Марта.

— Что?

У нас все теперь «не могло», а потом оказывается, что могло!

Таисия остановилась.

Фраза была не только о Савелии.

О Ренате.

О статье.

О временной мере.

О бабушке.

О каждом взрослом «этого не будет», после которого что-то все равно происходило.

— Мы найдем его, — сказала Таисия.

— Ты не знаешь.

— Нет.

Но мы найдем.

Снизу раздался голос Гордея:

— Таисия!

Она сбежала по лестнице почти бегом.

Гордей стоял у двери в кладовую под малой лестницей.

Ту самую кладовую, откуда Рената когда-то выходила с синей папкой.