Книга Жена, которой не было в документах, страница 123 – Виолетта Весна

Лицо у него было бледным.

— Здесь.

Таисия подошла.

В кладовой было темно.

Гордей включил свет.

Савелий сидел между коробками, за старым чемоданом и свернутым ковром, прижав колени к груди.

На нем была пижама с китами.

В руках — не динозавр.

Ее старая спортивная сумка.

Та самая, в которой она прятала косметичку с копиями документов.

Сумка была открыта.

Документы не тронуты.

Косметичка лежала на месте.

Но поверх нее — заколка.

Таисина заколка, которую Савелий обычно держал под подушкой.

— Савушка, — тихо сказала она.

Он не поднял головы.

Марта появилась за спиной.

— Савелий…

Гордей поднял руку, останавливая ее.

В тесной кладовой сразу стало слишком много взрослых.

Таисия опустилась на пол у входа, не пытаясь сразу подойти ближе.

— Я здесь.

Савелий молчал.

— Ты испугал нас, — сказала она.

Он тихо ответил:

— Я не хотел.

Голос был глухой.

Маленький.

Не похожий на его обычный голос, где всегда находилось место спору, метафоре или странной детской логике.

— Почему ты здесь? — спросила Таисия.

Он сильнее прижал сумку.

— Проверял.

— Что?

— Если твои вещи готовы.

Гордей замер.

Марта тихо выдохнула.

Таисия почувствовала, как у нее похолодели руки.

— Готовы к чему?

Савелий поднял голову.

Глаза были красные.

Он плакал тихо, один, в кладовой, чтобы никто не увидел.

— К тому, что ты уедешь.

Таисия хотела сразу броситься к нему.

Обнять.

Сказать: «Нет, нет, маленький, я не уеду».

Но после всех этих дней она уже знала: быстрые утешения иногда закрывают ребенку рот, а не страх.

Она осторожно спросила:

— Почему ты решил, что я уеду?

Савелий посмотрел на сумку.

— Бумажки.

Гордей сделал шаг, но Таисия едва заметно качнула головой.

Не сейчас.

Не перебивать.

— Какие бумажки?

— Которые говорят временно.

И где кто с кем живет.

И что у тебя будет другой дом.

И Марта сказала, что хочет лампу не розовую. Значит, будет твой дом.

А если будет твой дом, ты уедешь.

А если уедешь, вдруг я проснусь, а тебя нет.

Марта закрыла рот рукой.

Таисия медленно подвинулась ближе.

— Савушка.

— Я положил заколку в сумку, — перебил он торопливо.

— Чтобы если ты возьмешь сумку, ты увидишь и вспомнишь, что надо вернуться.

Слова были как иголки.

Маленькие.

Точные.

Каждая входила глубоко.

Гордей стоял у двери кладовой и смотрел на сына так, будто впервые понял, что детский страх — не приложение к документам, не временная реакция, не пункт в заключении психолога.

Это ребенок, который ночью сидит между коробками и кладет мамину заколку в сумку, чтобы она не исчезла.

— Я не хотела уезжать от тебя, — сказала Таисия.

— Но бумажки могут сделать.

— Бумажки могут многое испортить.

Но они не могут сделать так, чтобы я перестала быть твоей мамой.

— Ты уже говорила.

— И еще скажу.

— А суд?

— И суд не может.

Он смотрел на нее недоверчиво.

— А если суд скажет, что я с папой?

Гордей тихо произнес:

— Савелий…

Мальчик резко повернулся к нему.

— Ты написал!

В кладовой стало очень тихо.

Гордей побледнел.

— Я…

— Ты написал, что временно мы с тобой! Я не читал, но Марта плакала, а мама сидела с бумагами, и Лида приехала с лицом, как когда в печенье изюм! Значит, страшно!

Марта дернулась:

— Я не плакала.

Савелий посмотрел на нее сквозь слезы.

— Плакала.

В ванной. Вода шумела, но я слышал.

Марта отвернулась.

Таисия почувствовала, как внутри что-то ломается уже не от боли, а от ясности.