Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 113 – Ольга Вереск

Смотрит мне в лицо. Потом ниже.

Вот оно.

Короткое движение глаз, которое я ждал с того момента, как мать набрала её номер. Колёса, плед, неподвижные колени. Вика прикусывает губу.

Сухой язык цепляется за зубы. Выставить ее, сейчас же. Вика переступает порог, и я подаюсь навстречу, забыв про кресло. Сука. Как же скучал.

Хочу схватить её за запястье и вжать в себя. Хочу, чтобы она села мне на колени — какие есть — и я задрал ей свитер. Стояк поднимается быстро, зло, бесполезно. Плед это почти не скрывает, если смотреть внимательно. Она смотрит внимательно. Я ненавижу её за это и хочу трахнуть до звона в ушах.

— Оставишь нас? — спрашиваю мать.

Она смотрит на Вику, дожидается кивка и выходит. Дверь остаётся приоткрытой.

Вика замечает расчёску. Из пледа торчит чёрный зубчатый край. Я вытаскиваю её и швыряю на стол.

Не попадаю.

Расчёска ударяется о ножку и остаётся лежать возле колеса.

Вика дёргается поднять.

— Не надо.

Замирает.

— Хорошо.

От ее «хорошо» хочется заорать. Говорит мягко, смотрит осторожно. Я стискиваю обод, кожа скрипит о резину.

— Ну что, насмотрелась, блядь?

— Данила…

— Можешь не подбирать выражений. Кресло настоящее.

Она снимает куртку. Не вешает, держит на сгибе локтя.

Свитер обтягивает грудь. Я пялюсь. Не прячусь. Помню эти сиськи в ладонях, как соски твердели мне в рот, как она стонала в подушку, когда я входил сзади. Член наливается до боли. Хочу сказать: подойди, сука, потрогай, проверь, живой ли я хоть здесь. Не говорю.

— Твоя мама сказала, что ты согласился поговорить.

— А что ещё сказала? Плохо ест? Не слушается? Приедь, Семенова, проведи воспитательную беседу?

— Что тебе тяжело, — Вика сильнее сжимает куртку.

— Ей тоже тяжело. Всем вокруг теперь ужасно тяжело.

Поворачиваю колёса. Правое задевает край коврика, который утром зачем-то притащила мать. Кресло встаёт криво. Исправляю, чувствуя на затылке Викин взгляд.

— Я не знала, что ты уже дома, — говорит она.

— Новости плохо доходят?

— Лена сказала про аварию. Потом узнала у Макса, что ты в больнице. Я думала позвонить.

— Но не позвонила.

Она молчит несколько секунд.

— Да.

На языке вертится: другого нашла? Кто теперь тебя целует? От одной картинки жарко в шее, но я давлю вопрос. Хватит, Зверев. Только вошла, а ты уже готов ее выпроводить.

Картинка всё равно приходит: чужой рот на её губах, чужие пальцы между ног. В висках стучит. Хочу убить этого выдуманного мужика и трахнуть её здесь, в этом кресле, чтобы она забыла любые рты.

Только это я приходил к ней с бумажками про мать.

Это мой номер она заблокировала.

— Правильно сделала, — говорю.

Вика ставит сумку на пол.

— Можно сесть?

Киваю на стул у стены. Она придвигает его сама, оставляя между нами расстояние. Не приседает возле ног, не тянется поправить плед. Садится напротив, и теперь мне не приходится задирать голову.

Теперь ее рот совсем близко. Я помню вкус этих губ и не знаю, куда деть взгляд.

Сидела напротив с учебником, злилась на мои ошибки. Я смотрел на её рот, притворяясь, что слушаю. Пальцы и сейчас сжаты так же.

Рот. Нижняя губа, которую я кусал. Язык, которым она брала меня в ту ночь у себя — первый раз, осторожно, со слюной на подбородке. Стояк дёргается под пледом так явно, что я чуть не стону. Сдвигаю плед выше. Поздно, если она смотрела.