Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 112 – Ольга Вереск

— Вы торопитесь или отменяем? — спокойно спрашивает он.

Его спокойствие бесит. Моя злость тоже.

Однажды слышу, как отец обсуждает меня по телефону. Говорит, что я восстанавливаюсь, врачи довольны, скоро всё будет хорошо. Потом входит и спрашивает, почему я опять отказался от занятия.

— Ты же сказал, врачи довольны.

Он останавливается у стола.

— Людям необязательно знать всё.

— А мне?

— Тебе нужно перестать себя жалеть.

Отец переступает возле кровати, с пятки на носок, на другую ногу. Стоит себе, не замечает, что делает. Отвожу глаза, а всё равно перед ними его ботинки. Сел бы уже, не могу так разговаривать.

— Закрой дверь с той стороны.

Он уходит, хлопнув. Я вздрагиваю. Потом несколько минут пытаюсь разжать руки. Следующее занятие снова пропускаю, хотя специалист пришёл вовремя.

Ночью глаз не сомкну, днём засыпаю даже за едой. Не будили бы вообще. Сначала думаю: устал, бывает. Потом доходит, что я сейчас пожелал, и до утра уже страшно. Кто-нибудь бы зашёл, посидел рядом.

Говорю об этом врачу, когда он спрашивает прямо. Сначала пытаюсь отшутиться. Потом не получается.

Меняется расписание посещений. Приходит психиатр, обсуждает со мной помощь. Я раздражаюсь, отвечаю односложно. Всё равно жду следующего разговора, хотя матери говорю, что он бесполезен.

Макс пишет, спрашивает по учёбе. Ищет повод. Отвечаю не всегда.

Вики среди сообщений нет.

Она знает про кнопку, которой зову помочь? Или увидит впервые, здесь? Воображаю, как при Вике нажимаю, и ворот мешает дышать. Стягиваю его. Окно открыто, откуда такая духота-то взялась.

Мать однажды садится напротив без подноса. Я замечаю это раньше, чем её лицо.

— Хочу позвонить Виктории.

— Нет.

— У меня остался её номер, — мать поправляет неподвижную складку юбки.

— Я сказал нет, блядь.

Она сжимает ладони.

— Ты всё время ждёшь телефон.

— И что? Приведёшь её посмотреть, как хорошо вы меня устроили?

— Я хочу попросить её приехать, — повторяет она, сжав рот.

Мать опускает глаза. Я понимаю, что попал.

— Она мне ничего не должна, — говорю. — Слышишь?

— Слышу.

— И за деньги тоже.

— Я попрошу о встрече. Она может отказаться.

За окном мокрые листья возле колеса садовой тележки. Смотрю в землю. Сверху было легче.

— А если согласится? Мам… что я ей скажу, черт подери?

Мать не отвечает сразу.

— Тогда скажешь ей сам, готов ли говорить.

Хочу запретить ещё раз. Вместо этого спрашиваю, который час.

Она уходит. Я слушаю шаги в коридоре, жду, заговорит ли по телефону.

На тумбе лежит расчёска. Беру её, потом кладу обратно. Зубцы расчески стучат о тумбу. Перехватываю ручку, стискиваю. Хоть причесаться, блядь. Не встретить ее таким.

Через минуту беру снова.

Мать стучит дважды. Я успеваю сунуть расчёску под плед и тут же ненавижу себя за это движение.

— Даня, Вика приехала. Можно?

Не отвечаю. За дверью тихо, только звякнула молния куртки. Могу сказать, что передумал. Мать обещала спросить, и вот спрашивает. Никто не войдёт, пока я не разрешу.

Под пледом сразу тяжелеет. Один звук её имени — и член дёргается, как у больного на голову. Месяцы без неё, а тело помнит рот, бёдра, как она сжималась. Сука. Не сейчас.

— Да.

Сипло.

Дверь открывается, и Вика оказывается совсем рядом. Живая, рядом.

На пороге моей комнаты.

Старая куртка расстёгнута. Волосы убраны, под глазами тени. Она держит сумку обеими руками, будто приехала на собеседование и теперь жалеет, что согласилась.