Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 111 – Ольга Вереск

Пишу Алексу. Он отвечает, что это шутка. Что лица почти не видно. Что я раньше нормально реагировал.

У меня горят уши. «Лица не видно». Знакомо до тошноты, я сам так говорил.

Теперь требую удалить. Он удаляет. Через час снимок присылает другой знакомый с вопросом, правда ли всё настолько плохо.

Назавтра Макс ругается с Алексом прямо под моей дверью. Я слышу каждое слово. Потом прогоняю обоих. Макс оставляет зарядку и говорит, что завтра позвонит.

Звонит. Я не беру.

Кристина пишет: «Как ты, любимый?» Блокирую. Ни сил, ни желания объяснять, почему это слово мне противно.

Меня учат менять положение, просить помощи, не рваться вперёд со злости. Руки работают. Остальное требует времени, которого никому не хочу давать.

Когда впервые пересаживают в кресло, прошу закрыть дверь. Сотрудница закрывает. Я почему-то ожидал, что придётся спорить.

Мать поправляет плед у меня на коленях. Я отталкиваю её руку.

— Сам.

Она отступает. Я поправляю. Потом не могу дотянуться до упавшего телефона и всё равно зову её.

После хирургического отделения меня переводят на реабилитацию. Мать помогает передать в университет документы: пересдачи откладывают по состоянию здоровья. Домой возвращаюсь только через несколько недель. Отец организовал уход и занятия, перестроил комнату на первом этаже. Теперь ему снова удобно говорить, что без него я пропаду.

У входа новый пандус. Порог убрали. Я смотрю на светлую полосу пола, где раньше лежал другой паркет. Дом успел измениться, пока меня не было.

Кровать, поручни, свободный проход. Старый стол перенесли вниз. Книги стоят в чужом порядке, и это тоже бесит.

Первым делом отец велит поставить в комнате камеру.

— Для безопасности. Чтобы персонал видел, когда тебе нужна помощь.

Я смотрю на маленькую коробку в руках монтажника.

— Нет.

— Данила, не начинай.

— Здесь меня переодевают, — отвечаю, чувствуя, как горят уши.

— Никому не интересны твои капризы.

Голос сам становится громче. Я требую убрать коробку. Отец смотрит мимо меня, прямо на монтажника, и начинает объяснять, где удобнее повесить камеру.

Мать встаёт перед ним.

— Он сказал нет.

Они спорят в дверях. Я сижу посреди комнаты и не могу даже уйти подальше: проход занят. В конце концов монтажник уносит камеру. Договариваются о кнопке вызова. Будет рядом.

Коробку унесли, а меня все еще трясет. Руки скользят по ободам. Смотрю на угол, жду, что монтажник сейчас вернется.

В коридоре нашего дома тоже висела камера. Я смотрел, куда идёт Вика, сколько стоит у двери, когда выходит. Мне казалось, я имею право, потому что это мой дом.

Теперь отец решает, можно ли снимать меня. Челюсти сводит.

Вечером прошу мать стучать. Она спрашивает, даже когда несёт лекарства?

— Всегда, — отвечаю, с трудом поднимая на неё глаза.

На следующий день стучит. Я долго не отвечаю, проверяю, войдёт ли без разрешения. Не входит. Наконец говорю: можно. Сам слышу, насколько устало получилось.

Специалист приходит утром. Объясняет, что сейчас мы работаем не только ради возможности ходить. Нужно учиться делать больше самостоятельно.

— А ходить я буду?

Он не обещает.

— Тогда зачем всё это?

— Чтобы вам было легче жить каждый день.

Я отворачиваюсь. Сегодня мне не хочется учиться так жить.

На следующий день делаю часть упражнений. Потом два дня отказываюсь. Кричу на человека, который помогает мне пересесть, за то, что он спросил разрешения второй раз.