Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 116 – Ольга Вереск

— Вика…

— Подожди. Ты спросил прощения? Нет. Ты спросил, простила ли я. Как будто это я должна была успеть что-то сделать, пока ты лежал в больнице.

Она замолкает, сглатывает.

— Я у двери сейчас стояла и вспоминала, как уходила отсюда с вещами. Не только твою аварию. И мне за это было стыдно. Представляешь?

Опускаю взгляд.

Расчёска лежит на полу зубцами вверх.

— Не должно быть, — говорю.

— Вот и не заставляй меня.

Она вытирает глаза, зло, растирая тушь. Я тянусь, успеваю убрать руку на плед. Прижать бы к себе, стереть большим пальцем. И не услышать «не трогай». От желания ноют плечи.

И стоит снова. От слёз. От туши. От того, что она плачет из-за меня и всё равно сидит. Я больной ублюдок. Я влюблённый ублюдок. Разницы нет.

— Я написал куратору, — произношу.

— Знаю. Она сообщила.

— После того вторника. Всё, что было. Про отца тоже.

— Она сказала, приложат к материалам.

— А заявление? Твоё, об уходе? — спрашиваю, отведя глаза от салфетки.

Вика смотрит на сложенную салфетку.

— Уход остановили ещё тогда. Теперь согласовывают, как закрыть пропуски и перейти в другую группу. Лена присылает задания. — Она разглаживает салфетку ногтем.

— Отец может…

— Не надо.

Тихо, но я сразу останавливаюсь.

— Не хочу снова зависеть от того, какое у него сегодня настроение.

Проводит ладонью по колену, будто стирает пятно.

Колено. Я смотрю слишком долго. Помню, как раздвигал эти колени. Как она сказала «двигай». Член ноет.

— В чате уже написали, что я выторговала себе возвращение. Одна девочка прислала, предупредить хотела. Я теперь даже благодарить за такие предупреждения не знаю как.

— Кто написал?

Она усмехается.

— И что ты сделаешь?

Слова попадают точно туда, где и так саднит.

Смотрю на свои ноги.

Вика замечает.

— Я не про это.

— Конечно.

— Данила, я спрашивала то же самое, когда ты мог бегать. Пойдёшь бить? Напишешь, что запрещаешь? Завтра ещё один человек решит, что ему можно, если тебя рядом нет.

Киваю, уставившись в пол. Не могу ей сказать, как часто обновлял тот чат.

— Значит, ничего не могу сделать.

— Можешь не требовать, чтобы я забыла.

Она проводит пальцем по шву куртки. На манжете торчит нитка, и я вдруг вспоминаю монету у её ботинка в тот вторник.

— Ты слышала, что крикнули, когда ты уходила?

— Про чаевые?

Киваю.

— Слышала. Там трудно было не услышать.

— Я хотел…

Она поднимает глаза, и я осекаюсь. Хотел заступиться. Хотел догнать. Хотел сказать, что нельзя. Все собирался. Все потом.

Хотел ещё прижать её к стене и выебать так, чтобы весь холл заткнулся. Хотел быть человеком. Получилось ни то ни другое.

— Я стоял там, — говорю вместо этого.

— Да.

Вика теребит нитку, но та не отрывается.

— Знаешь, что хуже всего? Я ведь сначала подумала поднять. Автоматически. Деньги упали, значит, нужно поднять. И только потом поняла, что они именно этого ждут. Чтобы я нагнулась, а кто-нибудь снял.

Помню пустой стакан на записи, звон мелочи. Смотрел тогда. Не весь ролик, несколько секунд. Закрыл, потому что было противно.

Очень удобно: мне хватило закрыть.

— Ты не подняла, — произношу.

— Это что-то меняет?

Нет. Она видит ответ раньше, чем я успеваю открыть рот.

— Я потом дома обувь снимала и всё смотрела на шнурки. Мне казалось, они сейчас засмеются. Дома, Данила. Где их вообще нет.