Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 118 – Ольга Вереск

Выговаривает ровно, прикусив губу. Знаю, как болят эти губы после поцелуев. Сейчас сам заставил ее кусать их до белизны.

Рву ноготь о плед. Ради неё отпускаю? Тогда почему задыхаюсь?

Но я просто не выдержал, что она увидела меня таким.

— Я не знаю, что дальше, — выговариваю.

Вика останавливается возле стула.

— Врачи тоже не знают, сколько восстановится. Они говорят про занятия, про то, что можно научиться. А я утром открываю глаза и сначала секунду не помню. Потом пытаюсь…

Провожу ладонью по лицу.

— Иногда лучше бы вообще не просыпаться.

Она бледнеет.

Мгновенно жалею, что сказал. Сейчас останется от страха, и я никогда не пойму, зачем приходит.

— Врач знает? — спрашивает Вика.

Киваю.

— Я разговариваю с ним. С другим тоже. Который по голове.

— С психиатром?

— Да. Можешь не смотреть так. Мне помогают.

Вика опускается обратно на стул, не снимая куртки.

— Это хорошо.

— Чего хорошего?

— Что ты сказал им.

Смотрю на её сцепленные руки. Ноготь большого пальца обломан почти до мяса.

— Я не хочу, чтобы ты меня спасала.

— Я не знаю, как это делать.

Поднимаю голову.

Она плачет беззвучно, даже не вытирает лицо.

Хочу лизнуть эту слезу. Хочу вжать её лицом себе в шею и кончить от одного запаха. Хочу, чтобы она осталась. Хочу умереть, если уйдёт. Каша.

— Я сама последние недели еле… — Не заканчивает. — Не могу обещать, что вытащу тебя. И не могу сидеть здесь, пока ты опять делаешь мне больно.

— Зачем тогда пришла?

— Потому что ты мне не чужой, идиот.

Последнее слово срывается. Она прижимает салфетку ко рту, отворачивается, а я сижу и не знаю, куда деть руки.

За дверью скрипит половица. Мать не входит.

— Не зови её, — прошу.

— Я не собиралась.

Молчим. Её дыхание выравнивается. Прикусываю щёку: сейчас опять ляпну, только бы не молчать.

— Ты можешь приходить… — начинаю и останавливаюсь.

Она ждёт.

— Не потому что должна.

— Я поняла. — Она перестаёт теребить рукав.

— И не обещай каждый день. Потом не придёшь, а я… — Смотрю на её сумку, уже не скрываясь.

Слова кончаются.

Я. Буду дрочить на дверь. Буду ждать десять часов как приговор. Буду ненавидеть кресло и любить тебя так, что сдохну.

Вика смотрит прямо мне в лицо.

— Могу завтра. Ненадолго. В десять мне удобно, потом у мамы дела.

Тянет сказать «нет». Просто чтобы последнее слово за мной осталось. Хватит уже.

— В десять нормально, — отвечаю.

Она кивает и встаёт.

— Если передумаешь, скажи маме. Я спрошу перед тем, как ехать.

— Ты меня разблокируешь?

Вика задерживает взгляд на телефоне.

— Пока нет.

Сжимается горло, но я киваю.

У двери она оборачивается:

— Расчёску поднять?

Смотрю вниз. Черная, зубцами вверх.

— Да. Пожалуйста.

Вика кладёт её на стол, рядом со стаканом. Не касается моего плеча. Не целует на прощание.

Хочу крикнуть: поцелуй. Хоть в щёку. Хоть в волосы. Дай мне кончить потом на эту точку. Молчу.

— До завтра.

— До завтра.

Её шаги удаляются по коридору. Слышен тихий голос матери, короткий ответ. Потом закрывается входная дверь.

Жду в тишине. Подтягиваю плед, хотя не холодно.

Стояк не спал. Тупой, злой, живой. Я зажимаю его ладонью через ткань и несколько секунд просто дышу, лбом в обод. Потом расстёгиваюсь. Дрочу быстро, грубо, без смазки, на её рот, на «идиот», на то, как прикусила губу у двери. Кончаю себе на живот тихо, с судорогой в плечах, с её именем в зубах.