Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 4 – Анна Грей

У ограды, на тротуаре, в инвалидной коляске сидел Лёха. Камуфляжная куртка, вязаная шапка, сигарета в зубах, ноги — вернее, то место, где раньше были ноги — укрыты пледом цвета хаки, с дыркой на сгибе, которую он не зашивал принципиально, потому что «зашитый плед — это капитуляция, Ветер, а я не капитулирую». Он курил и смотрел на меня так, как смотрят на человека, который вышел из кабинета стоматолога: ну что, сколько вырвали?

— Ну чё, Ветер? — выдохнул дымом. — Как мозгоправша?

— Нормально.

— «Нормально», — передразнил, сощурившись от дыма. — У тебя всё «нормально». Погода — нормально. Жрачка — нормально. Жизнь — нормально. У тебя шкала из одного деления, Ветер. Ты как термометр, у которого отвалилась красная полоска.

— Лёха.

— Что?

— Заткнись.

— Не, ну серьёзно. Красивая хоть?

— Не заметил.

Лёха заржал — громко, хрипло, на всю улицу, откинув голову, так что шапка съехала на затылок, и прохожая с собачкой шарахнулась к бордюру, и собачка — пекинес, мелкий, в красном комбинезоне — гавкнула, и Лёха гавкнул в ответ, и пекинес заткнулся.

— Значит, очень красивая. — Он затянулся, выпустил дым и посмотрел на меня серьёзно. На секунду — не больше. — Ветер, ты ей там не ломай ничего. Мозгоправы — они хрупкие. Не как мы.

Я не ответил. Сунул руки глубже в карманы и пошёл к метро, считая шаги. На двести тридцатом поймал себя на том, что думаю не о шагах, а о фотографии на подоконнике. Подполковник. Медицинская служба. Кто он ей — отец, муж, наставник? И зачем он улыбается так, как улыбаются люди, которых уже нет в живых?

Я не стал додумывать. Не моё дело. Я здесь по направлению суда, и через шесть месяцев — свободен.

Протокол: войти, пройти сеанс, уйти. Не привязываться. Не замечать. Не чувствовать.

Выполняю.

Дневник я вела с первого курса — не личный, рабочий. Толстая тетрадь в клетку, третья за этот год, с загнутыми уголками страниц и пятном от чая на обложке, которое я уже не пыталась оттереть. Пятно — круглое, коричневое, от кружки, которую я ставлю на обложку каждый вечер, хотя рядом — стол. Привычка, и даже психолог имеет право на бессмысленные привычки.

Почерк — мелкий, торопливый, понятный только мне и, наверное, криминалисту, если бы кому-то понадобилось расшифровывать записи клинического психолога из государственного ветеранского центра.

«Ветров Г. С., 36 лет. Боевой опыт — инженерные войска, минно-взрывное дело. Две командировки (Сирия). Ампутация левой кисти (протез, биомеханический, под силиконовой оболочкой, носит перчатку — чёрная, кожаная, тонкая, на правой руке перчатки нет). Направлен судом — ст. 116, побои. Обстоятельства: вмешался в избиение ребёнка в супермаркете, сломал челюсть отцу мальчика.

Первый контакт: закрытый, контролирующий, гипербдительный. Просканировал кабинет при входе — выходы, окно, расстояния (отметил высоту, газон под окном — я видела, как его взгляд прошёл маршрут). Выбрал дальнее кресло (спиной к стене, лицом к двери) — тест на мою реакцию. Не прокомментировала. Принял.

ПТСР — вероятный, не диагностированный. Маркеры: гипербдительность (навязчивый контроль пространства), эмоциональная ригидность (контролирует мимику — мышца у рта дёрнулась на шутку, подавил мгновенно), фрагментарный контакт (отвечает по существу, но информацию дозирует, как паёк). Чувство юмора — присутствует. Неожиданно. Горошек.