Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 6 – Анна Грей

Миша молчал, потому что не видел смысла.

Я задала ещё один вопрос — про сон. Он покачал головой: нет, без снов. И я знала, что «без снов» значит «не помню» или «не хочу помнить», и что его «нет» — это не ответ, а стена, которую он поставил ровно там, где я могла бы помочь, и которую я не имела права ломать, потому что стена — это тоже защита, и забирать защиту у человека, которому нечем защищаться, — преступление.

Сорок минут. Каждое его «нет» падало в тишину кабинета, как камешек в колодец — глухой звук и долгое, неслышное эхо.

Когда он ушёл, я сидела минуту с закрытыми глазами. Обнуление. Вдох — четыре счёта. Задержка — четыре. Выдох — шесть. Ещё раз. Ещё. Кресло подо мной ещё хранило тепло — его тепло, Мишино, и от этого — хуже, потому что тепло тела — признак жизни, а жизнь в нём — как огонёк зажигалки на ветру: то горит, то нет, и никогда не знаешь, какой порыв станет последним.

Потом — Сергей Палыч.

Сергей Палыч Козлов, пятьдесят шесть лет, Афганистан, медаль «За отвагу» и цирроз в начальной стадии. Приходил через раз — и через раз приходил пьяным. Сегодня — трезвый, что само по себе было событием, заслуживающим записи в дневнике крупными буквами и с восклицательным знаком.

Сел в кресло, шумно выдохнул, потёр ладони о колени — привычка, нервная, которую я заметила на третьем сеансе и с тех пор считала: количество потираний = уровень тревоги. Сегодня — четыре. Средний уровень. Уставился на меня с выражением человека, который пришёл на экзамен, не зная ни одного билета, но рассчитывает на снисхождение преподавателя.

— Мариночка, я тут подумал.

— О чём, Сергей Палыч?

— О том, что вы мне в прошлый раз говорили. Про дневник. Ну, записывать, что чувствую.

— И как?

Он полез в карман куртки — долго, основательно, как будто искал не бумажку, а гранату, — вытащил мятый листок в клетку, развернул и протянул мне. На листке крупным корявым почерком было написано одно слово: «Хреново».

Я посмотрела на листок, потом — на него. Он смотрел на меня с выражением ученика, который сделал домашнее задание и ждёт оценки, и в его глазах — выцветших, усталых, в сеточке красных капилляров — было что-то настолько детское и настолько отчаянное одновременно, что я на секунду забыла все свои техники и протоколы и улыбнулась — не профессионально, а по-настоящему, и губы дрогнули, и я их не остановила.

— Это — честно, Сергей Палыч. Это — отличное начало.

— Правда?

— Правда. Потому что половина людей, которых я прошу вести дневник, не пишут ничего. А вы написали — точно и коротко. По-военному.

Он расправил плечи — чуть-чуть, на сантиметр, но я заметила, потому что замечать сантиметры — моя работа.

— Ну, мы ж военные.

— Расскажите, почему хреново.

И следующие тридцать пять минут он рассказывал — сбивчиво, перескакивая, путая хронологию, мешая Кабул восьмидесятых с Москвой двадцатых, и в этой мешанине — жизнь: настоящая, грязная, непричёсанная, та, ради которой я ушла из частной практики в государственный центр с зарплатой, от которой бывшие однокурсники деликатно отводили глаза.

После Сергей Палыча — Дима. Двадцать восемь, контрактник, три месяца без нормального сна. Сидел в кресле, и его руки на коленях — переплетённые, как у Миши, только не мягко, а судорожно, как будто отпустить пальцы — значит отпустить что-то, что держит его на поверхности. Глаза — красные, с жёлтыми белками, и от него пахло тем специфическим запахом, который бывает у людей, которые не спят: кислым, тревожным, как от перегретого мотора.