Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 9 – Анна Грей

И мне нужно — за эти шесть месяцев — показать ему, что дверь можно открыть. Не ломать, не вскрывать, не подбирать код — просто показать, что за ней необязательно взрыв. Что бывает по-другому.

Тест с креслом. Он проверял меня — и я это знала, и он знал, что я знаю, и мы оба промолчали, и это молчание стоило дороже любого разговора. Потому что он привык, что люди либо не замечают (гражданские), либо лезут с расспросами (врачи), а я сделала третье — заметила и не тронула. И он это оценил. Я видела по его лицу — на долю секунды, когда мышца у рта дёрнулась, когда он давил улыбку с таким усилием, будто она — взрывчатка, — что где-то внутри его головы щёлкнул счётчик.

Я перевернулась на бок, натянула плед до подбородка и закрыла глаза. Пять вещей, которые я вижу — нет, темно, не вижу. Четыре вещи, которые слышу: холодильник гудит, машина за окном, трубы в стояке, собственное дыхание.

Три вещи, которые чувствую: плед на плечах, диван под боком, и — след от его взгляда. Того, последнего, в дверях, когда он обернулся и посмотрел не на меня, а на комнату. На пространство, в котором провёл сорок минут и которое — впервые за четыре года, может быть, — не оценивал как опасное.

Уснула, так и не расстелив кровать.

Четверг наступил с той безжалостной точностью, с какой четверги наступают всегда — и в восемь утра я уже сидела в кабинете, перечитывала записи, раскладывала стаканы, поправляла кресла. Ритуал. Обнуление. Чистое пространство. На подоконнике — кактус, одинокий, в глиняном горшке, с сухой землёй и длинными иголками, которые за три года стали моей приметой: если кактус жив — день будет нормальный. Кактус был жив. Упрямо, молча, без требований — как все, кто привык выживать на минимуме.

Глеб пришёл в десять ноль-ноль. Не в десять ноль одну, не в девять пятьдесят девять — ровно в десять. Военная пунктуальность, въевшаяся на уровне рефлекса: приказ — исполнение, время назначено — прибыть минута в минуту.

Сел в то же кресло. Дальнее, у стены. Руки — в карманах, левая в перчатке. Спина — прямая, как линейка. Лицо — то же: жёсткое, скуластое, с трёхдневной щетиной и сединой на висках, которая не старила его, а делала резче, как контрастный фильтр на фотографии.

Но кое-что изменилось. Руки — через минуту — вышли из карманов. Легли на колени. Левая — в перчатке, правая — открытая, сухая, с мозолями от турника, которые я заметила впервые, потому что на прошлой неделе обе руки были спрятаны.

Правая рука — на виду. Маленький жест. Огромный шаг.

— Как ваша неделя?

— Штатно.

— Что делали?

— Бегал. Отжимался. Сходил в магазин. Не сломал никому челюсть.

— Прогресс.

Он посмотрел на меня — прямо, цепко, с тем сканирующим вниманием, которое было не мужским и не врачебным, а каким-то третьим: он проверял, безопасна ли я. Не как женщина — как объект в его системе координат, где каждый человек до выяснения был потенциальной угрозой, и «до выяснения» могло длиться годами. На его безымянном пальце — ничего. Ни кольца, ни следа. На моём — я машинально потёрла палец правой руки — едва заметная полоска, светлее остальной кожи. След. Антон. Полтора года назад. Другая жизнь.

Он заметил — я видела, как его взгляд скользнул по моей руке и вернулся к лицу. Ничего не прокомментировал. Считал. Зафиксировал. Убрал.