Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 8 – Анна Грей

Скинула ботинки, прошла на кухню, открыла холодильник. Сыр. Три помидора, один — сомнительный. Полпачки масла. Хлеб — вчерашний, но ещё терпимый.

Ужин чемпионов.

Телефон зазвонил, когда я резала хлеб. Мама. Определитель высветил «Мама », и я на секунду замерла с ножом в одной руке и телефоном в другой, потому что разговор с мамой после двенадцатичасового рабочего дня требовал ресурса, которого у меня не осталось, но не ответить я не могла — не отвечать маме означало звонок через десять минут, потом ещё через пять, потом сообщение «Мариночка, я волнуюсь», потом — паника, и соседка Тамара Ивановна с валидолом.

— Привет, мам.

— Мариночка, ты ела?

— Ем прямо сейчас. Бутерброд.

— Бутерброд — это не еда, Мариночка. Тебе тридцать один год, ты должна есть нормально. Суп хотя бы. Или кашу.

— Мам, я взрослая.

— Взрослая, которая забывает есть, спать и ходить к парикмахеру. У тебя секутся кончики. Я видела на фотографии.

Я закатила глаза — молча, потому что мама не должна была это слышать, хотя, зная маму, она и глаза мои закатившиеся услышала бы через телефон.

— Мам, ты не можешь видеть кончики на фотографии. Фотография — в плохом качестве.

— Материнский глаз, Мариночка, видит всё.

Мы поговорили семь минут. Как дела — нормально (и я подумала: «нормально» — как у Глеба, шкала из одного деления, и от этой параллели стало неуютно). Что на работе — то же самое. Есть ли кто-то — мам, мы это уже обсуждали, трижды, в этом месяце. Когда приедешь — на выходных, если смогу. Помидоры на рынке сейчас невозможные, лучше купи огурцы. Целую. Ложись пораньше. Целую. Пока.

Я положила телефон, доела бутерброд — сыр на хлебе, без масла, потому что мазать масло — это ещё одно действие, а действий на сегодня — лимит исчерпан — и легла на диван. Не в кровать: для кровати нужно переодеться, а для дивана хватало того, чтобы стянуть джинсы и натянуть плед.

Плед пах ванилью — свечи, которые я жгла в выходные, пропитали ткань, и теперь каждый вечер диван встречал меня этим запахом, и каждый вечер я обещала себе, что в субботу постираю плед, и каждую субботу забывала.

Лежала и думала. Не о маме, не о Мише (хотя Миша — тяжёлым камнем, на дне, всегда), не о Сергей Палыче с его листком «хреново», не о Диме с его четырнадцатью трещинами на потолке.

О Глебе.

Не как о пациенте — хотя нет, именно как о пациенте. Проблема заключалась не в том, что он закрытый — они все закрытые. Не в том, что он контролирует пространство — это типичная гипербдительность, первый симптом в учебнике, страница сто семнадцать, я помню, потому что пятно от чая — на сто шестнадцатой.

И не в протезе, хотя перчатка говорила о многом: он прячет не руку. Он прячет историю руки. Потому что рука — это дверь, и за ней — всё остальное, и открывать эту дверь для посторонних он не готов. Перчатка — не стыд. Перчатка — контроль. Ещё один слой между ним и миром, как куртка, застёгнутая до горла, как односложные ответы, как кресло у стены.

Проблема — в том, что он не считает себя больным. Он считает, что у него нет руки, а не головы, и что направление суда — бюрократическая формальность, которую нужно отбыть, как наряд вне очереди, и забыть. Он придёт, отсидит шесть месяцев по сорок минут в неделю, встанет, застегнёт куртку и уйдёт обратно в свою пустую квартиру, где никого нет и никому не нужна помощь — в том числе ему.