Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 12 – Анна Грей

Три минуты. Лестничная площадка, стена, пандус. На доске объявлений — тот же детский рисунок: танк, цветы, человечек с автоматом. «Папа герой. Маша, 6 лет.» Бумага — ещё более мятая, чем неделю назад, и угол загнулся, и кнопка с красной шляпкой чуть отошла, и я — поправил. Машинально. Придавил кнопку большим пальцем правой руки, расправил угол. Не потому что рисунок — мой. Потому что Маша. Потому что папа.

Коляска Лёхи — не та, запасная, складная — стояла у перил, как на прошлой неделе. Я посмотрел на неё и подумал, что коляска без хозяина выглядит как ботинки у двери человека, который уже не вернётся. Мысль — тяжёлая, ржавая, из тех, что приходят без приглашения и уходят только если вытолкнуть. Я вытолкнул. Не моё. Не сейчас.

Десять ноль-ноль.

Поднялся, вошёл в кабинет. Дверь — открыта, как всегда, ровно на ту же ширину, и в этой ширине я уже видел не приглашение, а привычку: она так делает для всех, не только для меня, и от этого — спокойнее, потому что «для всех» — это протокол, а протокол — предсказуемость, а предсказуемость — безопасность. Для сапёра. Для бывшего сапёра. Для того, кем я теперь — не знал кем.

Она сидела в ближнем кресле — в том, которое я ей определил, у двери. На подоконнике — два кактуса: её, с длинными иголками и сухой землёй, и мой, в дешёвом пластиковом горшке, с бутоном, который за неделю не раскрылся, но и не увял. Просто ждал. Земля — влажная. Она поливала. Не только свой — мой тоже.

Я сел в дальнее кресло. Не тест — уже не тест. Просто так спокойнее: стена за спиной, дверь и окно в поле зрения. Если кто-то войдёт — увижу. Если нужно будет уйти — путь свободен. Зачем мне уходить из кабинета психолога — вопрос. Тело на вопросы не отвечает. Тело составляет план эвакуации и молчит.

— Как неделя?

— Штатно.

Мы замолчали, и тишина легла между нами — ровная, нейтральная, без давления. Она не торопила. Не заполняла паузу вопросами, не шуршала бумагами, не постукивала ручкой по столу. Сидела — руки на коленях, спина чуть наклонена вперёд, голова — на полградуса вправо, как у человека, который слушает не ушами, а всем телом. Карандаш — на столике, поперёк блокнота, как на прошлом сеансе. Не в руке. Рядом.

Я подумал: она так со всеми или только со мной? И тут же — отсёк. Расход ресурса.

— Сон?

— Четыре часа.

— Больше или меньше обычного?

— Больше.

Она не похвалила. Не удивилась. Приняла — как координаты на карте: ты здесь, а не там, и это — данность, с которой мы работаем. Без оценок. Без «молодец, что делаешь успехи». Без тех фраз, от которых хочется встать и уйти, потому что они звучат как снисхождение, а снисхождение — единственное, чего я не выношу.

Жалость — терплю. Безразличие — привык. Снисхождение — нет.

Четыре часа сна. Это действительно было больше обычного. Обычно — три, иногда два, иногда — ноль, и тогда утренний бег по парку превращается в марш-бросок на автопилоте, когда ноги несут, а голова — пуста, и в этой пустоте гуляет ветер, и ветер пахнет бензином, и нужно считать шаги, чтобы не уйти в то место, куда ветер зовёт.

После сеансов — стало четыре. Я не знал, почему. Не хотел знать. Знание — это следующий шаг, а следующий шаг — это разговор о том, почему не сплю, а разговор — это мина, которую я пока не готов обезвреживать.