Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 14 – Анна Грей

Она спросила про протез. Не про ранение, не про «что произошло», не про «как вы потеряли руку» — про протез. Механику. Устройство. Функционал.

— Как он работает? Удобно?

Я посмотрел на свою левую руку — в перчатке, как всегда. Чёрная, тонкая, кожаная. Под ней — силиконовая оболочка, под оболочкой — механика: микропроцессор, сервоприводы, датчики давления на культе, которые считывают сокращения мышц и передают сигнал на «пальцы». Пальцы сгибаются, разгибаются, могут захватить стакан, ложку, ключ. Не могут — почувствовать температуру, текстуру, живое тепло. Рука — без руки. Функция — без ощущения.

Я не снял перчатку. Но — впервые — начал рассказывать.

— Датчики давления — на культе. Четыре штуки, по периметру. Когда я напрягаю определённую мышцу — датчик считывает и передаёт на процессор. Процессор — маленький, как ноготь, внутри запястья. Он решает, какой палец согнуть и с какой силой.

Она слушала, наклонившись вперёд, и в её взгляде не было жалости. Любопытство. Профессиональное внимание — да, но не врачебное, не то, которое видит диагноз. Инженерное. Она смотрела на меня так, как инженер смотрит на чертёж: с интересом к конструкции, с уважением к тому, как это работает.

— Сколько пальцев двигаются?

— Все пять. Независимо друг от друга.

— Можете поднять один?

Я посмотрел на неё. Секунду. Потом — поднял левую руку и, через перчатку, показал: указательный палец согнулся, остальные — прямые. Как «один».

— А два?

Средний присоединился к указательному. Как «два». Или как «мир». Или как ножницы.

Она наклонила голову — тем движением, которое я заметил ещё на первом сеансе: птица, которая оценивает.

— Как вы научились завязывать шнурки?

— Три месяца. Каждый день — двадцать минут. Пока пальцы не запомнили алгоритм.

— Двадцать минут каждый день — на шнурки?

— На шнурки. Потом — на пуговицы. Потом — на молнию. Потом — на нож. Нож — полгода. Потому что нож — это давление, а давление протез не чувствует. Я мог порезаться и не заметить. Резал — хлеб, а разрезал — палец. Не протезный — правый, живой. Потому что правая привыкла, что левая держит, а левая — не держит. Имитирует.

Она не вздрогнула, не отвела взгляд. Сидела и слушала, и карандаш — замер, и это значило, что она слушает не как психолог (психолог записывает), а как человек (человек — замирает).

— Что ещё не получается?

— Чувствовать. Протез работает, двигается, держит. Но не чувствует. Я беру стакан — и не знаю, горячий он или холодный. Беру яблоко — и не знаю, твёрдое или мягкое. Глажу... — я запнулся, потому что следующее слово было «кота», а кота у меня нет, и «глажу» повисло в воздухе, как провод без изоляции. — Ничего не глажу. Не к чему прикасаться.

Тишина. Длинная. Она не заполнила — дала ей лежать, как дают лежать разбитому стеклу: не трогай, пока не соберёшь перчатки.

— Спасибо, что рассказали, — не тепло и не холодно. Ровно. Как поверхность, на которую можно ступить.

Я кивнул. Встал. И на выходе — уже в дверях, уже застёгивая куртку — обернулся.

— Марина.

Она подняла взгляд от блокнота.

— Кактус. Второй. Вы его поливаете?

Пауза. На её лице — не смущение, не удивление. Что-то третье, чему у меня не было названия, потому что в моей системе координат нет клетки для «женщина, которую поймали на заботе».