Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 17 – Анна Грей

Он стоял у стола — высокий, сухой, с сединой до корней и трубкой в нагрудном кармане.

— Ветров, присаживайтесь.

Я сел. Стул — жёсткий, деревянный, без подушки. Армейский подход: сидишь — значит, ненадолго.

— Коротко. У нас нет штатного инструктора по физподготовке. Был — уволился. Бюджет — нулевой. Ребятам нужны тренировки: утренние, во дворе, базовые. Бег, разминка, упражнения. Ничего особенного — просто чтобы двигались. Чтобы утром было — куда встать и зачем выйти.

— Понял.

— Я слышал, вы каждое утро бегаете. Десять километров. В любую погоду.

Я не стал спрашивать, от кого слышал. Лёха. Кто ещё.

— Бегаю.

— Помогите. Три раза в неделю, утром. Заплатить не можем — бюджет. Только чай и благодарность Тамары Ивановны, которая, как вы уже знаете, выражается в борще.

Я молчал. Он — тоже. Трубка — в руке, пальцы обхватили чашу, и я видел, что трубка — старая, с потемневшим деревом, с зубным следом на мундштуке. Его трубка. Его якорь.

— Зачем им тренировки?

Он посмотрел на меня — серьёзно, без усмешки, которая была его рабочим выражением.

— Потому что тело — единственное, что у них осталось. Не у всех — целое, но — живое. И если тело двигается — голова начинает верить, что движение возможно. Не фигурально, Ветров. Буквально. Мужик, который утром отжался десять раз, — к вечеру ест. Мужик, который утром побежал — к вечеру звонит жене. Я это видел. Тридцать лет — видел.

Я хотел отказать. Рот уже открылся — «Спасибо, не моё». Универсальная формулировка. Без объяснений.

Но через стену — тонкую, советскую, с трещиной от пола до потолка — я услышал голоса из общего зала. Тихие, мужские, вперемежку с чьим-то смехом и чьим-то молчанием. И подумал о Мише на скамейке. О чёрном экране телефона, в который он смотрел. О наушнике, который он вытащил. Одном. Левом.

И о том, что сегодня утром я стоял у турника в своей квартире — руки на перекладине, правая и протез, и подтянулся двенадцать раз, и не было никого, кто бы это видел. Ни одного человека. Двенадцать подтягиваний — в пустоту. Как сигнал, который никто не принимает.

— Ладно. Во сколько?

Виктор Степанович не улыбнулся — только кивнул, коротко, как кивают люди, которые привыкли, что мужчины говорят «нет», когда хотят сказать «да», и нужно просто подождать, пока перестанут упираться.

— Семь утра. Понедельник, среда, пятница. Во дворе. Одежда — любая. Ребят будет от пяти до десяти, зависит от дня и погоды. Некоторые — на колясках, некоторые — на протезах, некоторые — целые, но сломанные внутри. Вы разберётесь.

Я разберусь. Оценить состояние каждого, определить физические ограничения, составить программу, адаптировать. Не психология — инженерия. Задача, параметры, решение.

Это я умею.

Вышел из кабинета. В коридоре — Лёха. Ждал. Сигарета — не горела (в помещении не курил), но торчала из зубов, как палочка, и он выглядел одновременно грозно и нелепо.

— Согласился?

— Да.

— Я знал. — Колёса скрипнули по линолеуму. — Ветер, ты предсказуемый, как минное поле: все знают, что рванёт, вопрос — когда.

— Лёха.

— Что?

— Заткнись.

Он заржал — громко, раскатисто, на весь коридор, и медсестра за стойкой подняла голову, и где-то в зале — кто-то оглянулся, и Миша — я увидел через стеклянную перегородку — Миша в углу, в наушниках, повернулся в нашу сторону.