Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 2 – Анна Грей

Грамотно.

На стене у лестницы — доска объявлений. Расписание тренировок (пусто — нет инструктора), расписание групповых сеансов, телефон горячей линии, приколотый кнопкой с красной шляпкой. Рядом — детский рисунок: танк, цветы, человечек с автоматом и солнце с лучами, как у ежа. Подписано: «Папа герой. Маша, 6 лет». Рисунок приколот криво, бумага — мятая, но никто не снял. Потому что — Маша. Потому что — папа. Потому что иногда мятая бумага на стене весит больше, чем медаль в коробке.

Кабинет четыре. Дверь — открыта. Не приоткрыта, не распахнута — открыта ровно настолько, чтобы видеть часть комнаты, не заходя. Приглашение без давления. Профессиональный жест, который должен считываться как «тебе не нужно стучать, тебе не нужно просить разрешения, просто войди». Я это считал. Не оценил — считал. Как мину с двумя проводами: синий и зелёный, и оба могут быть правильными, и оба — нет.

Женщина за столом что-то писала. Каштановые волосы, убранные за уши, карие глаза, мягкие черты лица — из тех, которые не запоминаются на фотографии, но запоминаются вживую, потому что лицо — подвижное, и каждая мысль проходит по нему, как рябь по воде. Когда подняла взгляд — улыбнулась. Спокойно, ровно, без той приторной заботы, от которой хочется развернуться и уйти. Не «бедненький вы мой, как же вам тяжело». Просто — здравствуйте, вы пришли, я здесь.

— Глеб Сергеевич? Проходите, пожалуйста.

Вошёл. Кабинет — компактный, чистый, без лишнего. Два кресла, одинаковых, тканевых, мягких — не «врач напротив пациента», а два одинаковых места. Выбирай. Столик между ними, графин с водой, два стакана — стеклянных, не пластиковых. Мелочь, а значит — не мелочь: кто-то решил, что мужчины, которые приходят сюда, заслуживают стеклянного стакана, а не пластикового стаканчика из кулера.

Окно — второй этаж, выход на задний двор, высота — метра четыре, приземление на газон, если прыгать с группировкой — без травм. Зачем мне прыгать из кабинета психолога — вопрос, на который у рационального человека нет ответа. Но тело — не рациональное. Тело составило план эвакуации раньше, чем я сел в кресло.

На подоконнике — кактус в глиняном горшке и фотография в рамке. Мужчина, военная форма, звание — подполковник, улыбается. Фотография не казённая, не парадная — живая: кто-то снял его в момент, когда он не позировал, а смеялся, и морщинки у глаз — глубокие, настоящие, от тех смехов, которые начинаются в животе. На форме — нашивка медицинской службы. Военврач.

Я задержал на ней взгляд. На секунду — не больше. Форма, звание, нашивка, возраст на фото — сорок пять, может, пятьдесят. Рамка — не новая, но протёртая, без пыли. Значит — не декорация, а человек. Значит — важен. Значит — не спрашивать. Пока.

Она заметила. Я заметил, что она заметила. Никто не прокомментировал.

Два кресла. Я сел в дальнее — то, что у стены, спиной к углу, лицом к двери и окну одновременно. Ей осталось ближнее, у выхода. Тест. Если сядет без вопросов — понимает. Если спросит «почему вы выбрали это кресло?» — стандартная методичка, минус балл. Если начнёт объяснять, что «здесь нет правильных и неправильных мест» — минус три, и я встаю, и ухожу, и шесть месяцев отсижу молча.

Она села. Без вопросов. Без паузы. Как будто именно это кресло и собиралась занять.