Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 9 – Pauline Lents

Смех не исчез, лишь изменил оттенок. Он опустил ладонь, плечи выпрямились, поза собралась — не в настороженность, а в ленивую готовность.

— Лирхт, — ответил он без нажима и без представления, позволяя усмешке остаться на губах, как излишнему, но приятному элементу.

Пауза оказалась короче, чем могла бы быть. Брови Паулин едва заметно сошлись, взгляд утратил фокус и на миг обратился внутрь, словно имя задело не воспоминание, а его тень.

— Где-то я уже слышала это имя, — сказала она задумчиво. Слова не были обращены напрямую и не требовали ответа, оставаясь зафиксированными в воздухе между ними.

Он хмыкнул и вновь прикрыл рот ладонью, словно разговор начинал его искренне забавлять, а происходящее — доставлять редкое удовольствие.

— Не утруждайтесь воспоминаниями, — произнёс он насмешливо. — Я всего лишь наёмник-отброс.

Паулин медленно повела плечами — жест вышел равнодушным, почти ленивым, как окончательное принятие чужой версии.

— Вероятно, так и есть, — сказала она без интонации.

Ручка провернулась с глухим сопротивлением, отозвавшись в ладони тяжёлым, недовольным толчком. Дверь поддалась не сразу, словно нехотя уступая давлению.

Паулин шагнула за порог и вышла, не оглядываясь, оставив за спиной и смех, и имя. Коридор оказался узким и глухим, каменные стены быстро забрали звук шагов, и разговор остался позади так же просто, как остаются все слова, не имеющие значения за пределами комнаты.

Дальнейшие дни потянулись однообразной чередой, без ясного начала и конца. Служба не воспринималась как испытание — скорее как навязанное недоразумение, лишённое смысла и объяснений. Паулин определили в южный блок казарм, место временное, предназначенное для тех, кого не собирались удерживать дольше необходимого. Само это размещение уже звучало как комментарий.

Каждое утро начиналось одинаково: резкий подъём, короткие команды, одно и то же движение тел в пространстве. Всё происходящее вызывало глухое раздражение. Непонимание того, зачем от неё требуют участия в этом распорядке, не уходило ни на день. Взгляды окружающих не скрывали отношения: одни позволяли себе смешки, другие смотрели с холодным презрением, как на выскочку, возомнившую, будто ей позволено больше, чем остальным.

3

На плацу воздух был тяжёлым от пыли, пота и грубых окриков. Тренировки не предполагали различий — только выносливость и подчинение. Паулин злилась на саму необходимость подчиняться этому ритму, на требование быть одной из многих. Насмешка сопровождала каждое движение, каждую попытку сохранить достоинство, и именно она ощущалась сильнее усталости.

Очередной приказ прозвучал так же пусто и бессмысленно, как и десятки предыдущих. Он требовал движения ради движения, усилия без цели. Раздражение вспыхнуло резко, без постепенности. Паулин сорвалась с места и пнула стоявшую у края плаца бочку — дерево глухо отозвалось, перекатившись и расплескав мутную воду. Смех подхватили сразу, без паузы, словно ждали повода. Несколько голосов одобрительно фыркнули, кто-то демонстративно отвернулся, другие шагнули ближе, замыкая пространство.

— Ты что, решила, будто здесь на тебя должны смотреть иначе? — прошипела Ингрид, широкоплечая новобранка с дерзкой, нарочито медленной ухмылкой. — Ходишь так, словно плац тебе принадлежит. Словно ты выше этого места.