Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 8 – Pauline Lents

Короткий жест ладонью обозначил структуру сказанного, словно речь шла о сухом перечне пунктов, не требующих обсуждения.

— От вас требуется лишь одно — играть отведённую роль, — продолжил он. — Взамен, в качестве компенсации за моральный ущерб поистине внушительного масштаба, вам предоставляется возможность начать жизнь с начала. Именно та цель, ради которой вы покинули дом.

Усмешка сорвалась резко, без тени веселья. Она откинулась назад, словно отталкивая предложенное самой позой.

— Каким образом ваша свора намерена содействовать этому? — произнесла она холодно. Раздражение не скрывалось и не сглаживалось.

Выражение его лица осталось неизменным. Он лишь слегка развёл пальцы, будто откладывая ответ.

— Всему своё время, — ответил он коротко. Слова прозвучали как заглушка, а не объяснение.

Бешенство прорвалось наружу, лишённое оболочек и расчёта. Паулин резко выдохнула.

— Это бессмыслица, — отрезала она. — Ни условий. Ни сроков. Ни малейшей конкретики.

Он развёл руками шире, демонстрируя показную беспомощность, в которой не было ни сожаления, ни попытки сгладить впечатление.

— В таком случае, — напомнил он спокойно. — Остаётся второй вариант.

Паулин медленно выпрямилась. Пальцы разжались, давление ушло со стола, однако напряжение не исчезло — оно лишь собрало себя глубже, под кожу, в кости.

— Если меня обнаружат в каком-нибудь публичном доме, — произнесла она чётко и без спешки. — Станет предельно ясно, чьих это рук дело. В подобных обстоятельствах решения принимаются быстро. Головы, как правило, не задерживаются на плечах.

Смех вырвался у него сразу, откровенный и лишённый всякой сдержанности. Он откинулся назад, позволяя звуку свободно разлиться по комнате, будто наслаждаясь собственной формулировкой исхода.

— Скорее последует открещение, — ответил он с ленивым весельем. — Семейное. От сбежавшего позора, возомнившего, что способен изменить хоть что-то.

Стул тихо отозвался, когда она поднялась. Движение вышло резким, почти лишённым пластики — так встают не для ухода, а чтобы оборвать разговор. Шаги легли сухо и отчётливо. Она направилась к двери, не оглядываясь, словно решение было принято телом раньше, чем сознание успело его оформить.

У самой створки выдох сорвался тяжело и раздражённо. Плечи на мгновение напряглись, пальцы медленно сомкнулись в кулаки, удерживая остаток контроля. Она обернулась.

— Пусть будет так, — произнесла она холодно. — При условии, что ни одна тварь не должна осмелиться приблизиться ко мне.

Он остался на месте. Лишь подался вперёд, уперев локоть в стол, и прикрыл лицо ладонью, уже не скрывая смеха. Плечи едва заметно дрогнули, звук вышел коротким, самодовольным.

— Избавьте себя от беспокойства, — произнёс он сквозь смех. — Среди моих людей вашему аристократическому телу не придают никакого значения.

Ладонь легла на ручку двери. Холод проступил сквозь кожу медленно, вязко — тяжёлая, грубо обработанная поверхность не поддалась сразу, словно сопротивляясь не движению, а самому намерению уйти. Паулин задержалась на мгновение, позволяя паузе вытянуться, затем вновь обернулась, как если бы вопрос возник не из любопытства, а из необходимости расставить последнюю метку.

— Как вас зовут? — произнесла она ровно. Голос не потянулся за взглядом: тот скользнул мимо лица, не задерживаясь, будто имя требовалось не человеку, а памяти.