Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 5 – Pauline Lents

Комната была тесной и временной, словно предназначенной не для жизни, а для ожидания распоряжений. Шаги за стеной звучали глухо, голоса не задерживались — здесь никто не говорил дольше необходимого.

Чужая одежда уже начинала ощущаться как оболочка. Имя пока оставалось её собственным.

Дверь открылась тихо.

Паулин обернулась сразу — без резкого движения, лишь сместив взгляд. Свет из коридора лёг неровно, вырезая фигуру на фоне стены, а воздух у порога сгустился, словно помещение заранее приняло решение о расстановке сил.

— Дорого обойдётся держать меня в плену, — произнесла она ровно, без нажима, как оглашают сумму. — Вы не суд и не орден. Всего лишь шайка наёмных бандитов. Проще назвать цену и прекратить этот фарс.

Смех возник мгновенно и тут же был подавлен, сухой и краткий, без тени веселья — как отметка в протоколе.

— Госпожа… — пауза была выверенной, почти демонстративной. — Ленц. Вам предстоит некоторое время существовать в иных условиях. Без личных слуг. Без привычных знаков статуса. Без иллюзии выбора.

Он не приблизился. Взгляд медленно опустился и задержался, фиксируя детали.

— Бинты проступают, — добавил он спокойно. — Впрочем, их значение изначально было сомнительным.

Любая попытка прикрыться оказалась разоблачённой ещё до завершения. Паулин не поправила ткань и не отвела глаз, оставив жест незавершённым намеренно.

Усмешка прозвучала отчётливее, как позволенная вольность.

— Принцесса с серебряной ложкой во рту, — произнёс он с ленивым презрением. — Чистые залы, выверенные поклоны, уверенность, что мир подчиняется правилам приличия. Представление о реальности, сформированное фамильными стенами.

Пауза растянулась, подчёркивая сказанное.

— Здесь подобное вызывает лишь смех, — добавил он, чуть склонив голову, словно приглядываясь к изменениям в лице Паулин, и уголок губ дрогнул в холодной, почти ленивой усмешке. — Особенно вера в то, что достаточно назвать цену.

Она заговорила раньше, чем он успел продолжить свои иронизирующие рассуждения о ней.

— Куда повезли Вивьен? — вопрос прозвучал сухо, без личного интереса, как строка в описи.

Собеседник не обернулся, позволяя словам осесть в пространстве. Короткое мгновение он сохранял неподвижность, словно примеряя будущую речь на вес, прежде чем позволить ей прозвучать.

— К королю, разумеется, — ответил он ровно. — Товар слишком ценен, чтобы дожидаться окончательной порчи. След лесной ловушки останется на теле навсегда, — добавил он уже тише, с едва уловимым оттенком холодного удовлетворения, как человек, констатирующий удачно проведённую работу.

Недоумение мелькнуло на её лице и в следующую же секунду уступило неловкости, будто сама возможность быть прочитанной была недопустима.

— Превосходно, — произнесла Паулин с холодным, отстранённым презрением. — Значит, её — на выданье, как качественный товар. Меня же — в эту мерзость?

Кивок последовал без колебаний, словно подтверждал давно установленный порядок.

— Не пожелает ли госпожа пополнить ряды королевских любовниц? — произнёс он безукоризненно вежливо; сама эта вежливость звучала тоньше и острее прямой насмешки.

Губы Паулин медленно искривились. В выражении не было вспышки — лишь холодная, усталая брезгливость.

— Отнюдь. Моё положение, как мне до сих пор представлялось, допускает участь несколько более достойную, нежели согревать королевское ложе — притом не в качестве супруги, а всего лишь одной из любовниц. Место Вивьен изначально было там предопределено. Вся ирония заключается лишь в том, что к этому её привели не решения дома, а какие-то наёмные отбросы, — голос её остался ровным, но в последнем слове едва уловимо сжалась жесткость, будто само произнесение этого факта требовало усилия.