Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 3 – Pauline Lents

Паулин оказалась рядом сразу — колено в снег, ладонь к лицу, не заботливо, а точно, как выключатель. Пальцы скользнули по щеке, нащупывая рот, пытаясь перехватить звук раньше, чем он уйдёт дальше.

— Замолчи, — сказала она тихо и жёстко, будто речь шла не о человеке, а о неисправности.

Крик прорвался между пальцев. Вивьен дёрнулась, отбросила руку, зацепив локтем, и боль накатила волной — слепой, злой, лишённой формы. Нога в железе дергалась бессмысленно, снег под ней темнел пятнами, будто земля уже делала свои выводы.

— Помогите… помогите мне, — слова вырывались снова и снова, громче, чем нужно, без адреса и смысла, лишь бы их кто-то услышал.

Паулин сжала зубы. Раздражение вспыхнуло резко и холодно, не находя выхода, и взгляд метнулся по лесу: стволы, тени, ровная темнота, в которой звук ходит дальше шага и возвращается не к тем, кто его выпустил. Рука поднялась резко и опустилась на щёку — коротко, без замаха, не для боли, а для тишины.

— Ты выдашь наше положение, — произнесла она сквозь зубы и сразу же схватилась за дугу капкана, пробуя развести челюсти силой, словно упрямый металл мог уступить настойчивости.

Металл не поддался. Вивьен взвыла и дёрнулась снова, будто движение могло отменить боль, и визг сорвался на крик.

— Сделай что-нибудь… мне больно, — голос распался, но просьба всё ещё звучала слишком громко.

Крик боли разнёсся по лесу и вернулся глухим эхом, словно пространство само подтверждало услышанное. Из темноты ответили голоса — без спешки, уверенно; мужские, спокойные, и короткий, довольный смех прошёлся между деревьями, оставляя отметку присутствия.

Паулин на мгновение выпрямилась и посмотрела на Вивьен. Взгляд был коротким и жёстким, без сочувствия, оценивающим — так смотрят на того, кто собственными руками разрушил ещё работающий порядок.

— Поздравляю, — произнесла она ровно, без окраски. — Ты получила желаемое.

Вивьен уже не слышала. Крик срывался и повторялся, слова распадались, превращаясь в бессвязный зов о помощи; звук уходил между деревьями, цеплялся за стволы и возвращался всё ближе, множась и усиливаясь.

Смех приблизился окончательно. Бегство было завершено.

Из темноты вышли двое мужчин, и вместе с ними из-за ветвей вырвался свет факела — живой, рваный, жёлто-оранжевый, режущий стволы и снег. Пламя колыхалось на ветру, разбрасывая тени и выдёргивая лица рывками, словно проверяя их на подлинность. Один — небритый, в грубой стёганой куртке, перетянутой ремнём, с ухмылкой, не обещавшей ничего, кроме неприятностей. Второй — выше, молчаливее, держал факел ровно и смотрел так, будто взвешивал живое мясо.

— Заблудились, значит? — протянул первый, подходя ближе без стеснения. Пальцы сомкнулись под подбородком Паулин грубо, без интереса к сопротивлению, приподнимая лицо как вещь, которую поворачивают к свету. — Лес нынче кормит щедро. Особенно когда по нему шляются девки из родов, за которых готовы платить.

— Руки прочь, — сказала она ровно, без крика и просьбы, и дёрнулась скорее из упрямства, чем с расчётом; хватка лишь стала жёстче.

— Не трогай, — вмешался второй, всё тем же спокойным голосом, в котором не было ни защиты, ни злобы. — Таких ведут живыми. Деньги любят целое.

Словно охотник с попавшегося зверя, высокий снял капкан с ноги Вивьен, просунув между ржавыми железными челюстями кинжал. Сжав зубы до скрежета, Вивьен шипела и подскуливала, но на крик в этот раз не сорвалась: как только челюсти капкана разжались, боль разлилась по всей ноге и даже пошла выше, но притупилась и стала терпимее. Вивьен кое-как поднялась, оставляя на снегу тёмные пятна крови, и, инстинктивно хватаясь за Паулин, поковыляла туда, куда направляли “охотники”.