Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 87 – Pauline Lents

Ладони Готье негромко хлопнули друг о друга.

— Чудно, — произнёс он с удовлетворением.

Он медленно поднялся из‑за стола. Движение было спокойным, будто разговор подошёл к естественному завершению. Лёгкий кивок последовал в сторону одного из его людей, и тот без лишних слов шагнул к Вивьен. Лишь тогда она окончательно поняла, что произошло.

— Подождите… — выдохнула она, резко подавшись вперёд; голос её сорвался, и в нём впервые прозвучала настоящая паника.

Однако руки уже схватили её за плечи, и через мгновение стул с резким скрипом отъехал назад. Вивьен начала вырываться, слова посыпались бессвязно, почти истерично, но её уже тащили к двери, не обращая внимания ни на крики, ни на попытки освободиться.

Один из советников, поравнявшись с подошедшим к двери Готье, чуть замедлил шаг и, понизив голос, бросил короткий настороженный взгляд в сторону коридора.

— Что насчёт короля? — спросил он негромко, ожидая реакции.

Он лишь коротко качнул головой, даже не оборачиваясь.

— Не суть, — спокойно произнёс он, чуть поморщившись, словно сам вопрос был досадной мелочью. — Сейчас это не имеет значения. Встречи в этом дворце назначаем мы, а не он. Если его это оскорбит — тем лучше. Никого не беспокоит, вздумает ли он выйти из себя.

Вивьен уже почти волокли по коридору. Паника в её голосе перешла в настоящую истерику; она слишком хорошо понимала, чем заканчиваются подобные разговоры с Альвескардами — допросом, пытками, а чаще всего смертью.

Никто не вмешивался. В дальнем конце коридора появился король и остановился, наблюдая за происходящим. На мгновение его взгляд встретился со взглядом Готье. Тот лишь скользнул по нему коротким равнодушным взглядом — без поклона, без малейшего знака признания — и сразу отвернулся. Шаг его не изменился. Люди Альвескардов продолжили тянуть Вивьен дальше по галерее, и вскоре процессия скрылась за поворотом коридора вместе с её сорванными криками.

4

Следующие дни в казарме текли медленно и вязко. Паулин почти не выходила из своей комнаты, лишь изредка появляясь в коридоре или во дворе, чтобы не привлекать лишнего внимания. С каждым днём она всё отчётливее ощущала, как тело начинает предавать её. Приступы тревоги возвращались чаще, дыхание сбивалось без причины, тошнота подступала волнами, оставляя после себя липкую слабость. Ничто из этого не выглядело достаточным поводом для паники по отдельности, однако вместе эти ощущения складывались в нечто настойчивое и тревожное.

Ночь опустилась на казарму густо и тяжело. Паулин лежала на узкой койке, глядя в потолок, и чувствовала, как её дыхание становится медленным и чужим, словно тело больше не подчиняется привычному ритму. Паническая тяжесть давила на грудь, тошнота подступала к горлу, и в этой липкой усталости появилось новое ощущение — тихое, сперва почти незаметное.

Что‑то двигалось под кожей.

Сначала это казалось игрой воображения: лёгкое покалывание, дрожь, странное ползучее чувство где‑то под рёбрами, будто мышцы просто устали после дня. Однако ощущение возвращалось. Медленно, вязко, снова и снова, словно под кожей копошились крошечные личинки, и с каждой минутой становилось всё труднее убеждать себя, что это лишь нервное напряжение.

В те мгновения, когда ползучее ощущение под кожей усиливалось, в разум впивались чужие фрагменты — не сны и не воспоминания, а короткие всплески, бессвязные и резкие, будто сознание на секунду прорывалось в чью‑то чужую жизнь. Кровь, крики, разорванные образы, которых она никогда не видела, но которые вспыхивали перед глазами с пугающей ясностью, оставляя после себя липкое ощущение чужой боли. Два голоса переплетались где‑то на границе слуха: один тянул, звал издалека, другой шептал слишком близко, почти у самого уха, словно дыхание касалось кожи, и каждый новый всплеск этих ощущений заставлял её сильнее сжимать пальцы, будто так можно было удержать собственное тело от распада.