Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 60 – Pauline Lents

Сухим движением он развернул её к себе спиной; запястья оказались зафиксированы, плечи напряжены до боли, дыхание сорвалось в резкий, неровный ритм.

Тепло его ладоней ощущалось сквозь ткань, унижение становилось осязаемым, как сам каменный пол под ногами.

— Отпусти, — выдох сорвался и треснул на полуслове; голос поднялся выше, надломился, перешёл в крик. — Где она? Что ты сделал с Люси? Скажи мне прямо.

Пальцы на её запястьях сжались плотнее, затем хват стал ровнее, вывереннее; раздражение скользнуло по лицу короткой тенью.

— Достаточно, — произнёс Лирхт тихо, без резкости; холод в интонации был устойчивым и сухим. — Ещё один крик в моём кабинете — и дверь для тебя снова закроется. Под замок. Без права выходить из комнаты.

Хват разжался так же внезапно, как возник. Пальцы медленно разомкнулись, оставляя на коже горячие следы. Он выпрямился, шагнул к столу, ладонью провёл по гладкой поверхности, будто стряхивал с неё чужую горячность. Воздух в кабинете стал плотнее, тяжелее; каменные стены будто приблизились, сжимая пространство между ними.

— Проваливай, — произнёс он без повышения голоса; холод в тоне оказался грубее любого крика. — Больше не смей устраивать истерики в этих стенах. Моё время не расходуется на подобное.

Спина отвернулась раньше, чем стихло эхо слов. Профиль застыл в холодной линии, давая понять: разговор завершён, решения приняты.

Стул у края стола оказался под ногой прежде, чем ярость успела найти форму; удар вышел резким, беспорядочным, ножки с глухим скрежетом прочертили по камню неровную дугу. Грудь вздымалась тяжело, кожа на щеке пульсировала жаром, взгляд потемнел, стал острым и непримиримым.

— Не знаю, что ты задумал, — слова вырвались сквозь сжатые зубы; дыхание сбивалось, пальцы белели в кулаках. — Я сорву каждый твой план. Каждый. До последнего.

Поворот вышел резким, почти болезненным. Дверь распахнулась и закрылась сухо, оставляя в кабинете густую тишину, в которой камень и дерево казались свидетелями чужой ярости.

2

Через несколько дней тот самый люк, который когда‑то безуспешно пыталась открыть Паулин, выглядел так же глухо и безучастно, словно под ним по‑прежнему не происходило ничего. Земля над металлом казалась нетронутой; корни деревьев скрывали очертания крышки, и лишь внимательный взгляд мог различить холодный контур стали. Снаружи всё оставалось неподвижным.

Под этой неподвижностью глубина жила своей мерной работой. Коридор, вырубленный в камне, тянулся дальше во тьму; свет здесь не горел — он тлел, рассеянный, не позволяя теням окончательно оформиться. Шаги гасли в стенах, звук растворялся прежде, чем достигал следующего поворота. Воздух был густым, пропитанным золой, сушёными травами и металлической сладостью, от которой першило в горле.

Нижний уровень скрывался в полумраке. Потолок терялся во тьме, камень по краям был изъеден плесенью; тишина здесь не звенела — она давила, как в склепе, где слишком давно не слышали человеческого голоса.

У каменного алтаря стоял Готье. Чёрная ткань плотно облегала плечи, ворот застёгнут до подбородка; длинный халат, испещрённый тонкими знаками, почти сливался с тенями. Пальцы в перчатках методично раскладывали серебряные инструменты: пинцеты, иглы, тонкие лезвия, чаши с тёмным осадком на дне. Движения были точны и спокойны, будто происходящее не требовало ни спешки, ни сомнений.