Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 59 – Pauline Lents

Поворот к выходу вышел точным, выверенным. Резкое движение со стороны двери нарушило выстроенную линию: ладонь вцепилась в рукав, ткань натянулась до предела, дыхание стало неровным.

— Я не знала, кто он, — слова вырвались с надломом; зрачки блестели от слёз, подбородок дрожал вопреки попытке сохранить достоинство. — Слышишь? Я не знала.

Удар прозвучал сухо, почти деловито. Лицо дёрнулось в сторону, кожа вспыхнула алым; на мгновение в кабинете стало так тихо, что слышно было собственное дыхание каждого.

— Разницы нет, — произнесла она негромко, глядя сверху вниз; пальцы стряхнули чужое прикосновение с рукава, словно пыль. — Невнимание не освобождает от последствий. Сам факт осложнений, которые придётся разбирать из‑за твоей оплошности, уже омрачает положение дома.

Поднятый взгляд скользнул к хозяину кабинета и задержался на лице с едва различимой усмешкой; пауза вышла намеренной, словно удар ещё не был нанесён.

— Надеюсь, младшую наследницу твой братец не лишил чести? — произнесла она ровно; голос не повысился, лишь зрачки сузились, фиксируя каждое движение напротив.

Смех разрезал воздух резко и открыто; спинка кресла качнулась, ладонь медленно легла на подлокотник, пальцы расслабились в явном удовольствии.

— Нет, — ответ прозвучал легко; губы изогнулись, взгляд блеснул холодной насмешкой, будто вопрос был забавной формальностью.

Резкий вдох сорвался у двери; пальцы вцепились в складки одежды, костяшки побелели, дыхание стало неровным.

— Что это значит? — голос Паулин дрогнул, сорвался выше допустимого; взгляд метнулся от одного к другому, не находя опоры. — Где Люси?

Медленное движение глаз вверх обозначило предел терпения; уголки губ тронула усталая, почти снисходительная тень.

— Попробуй догадаться, — произнесла она негромко; слова легли тяжело, без сочувствия, как окончательный вердикт.

Каблуки отозвались глухим эхом по полу, шаги советниц слились в единый ритм. Дверь закрылась без хлопка, мягко и окончательно, оставляя в кабинете густую, тяжёлую тишину, в которой каждая невысказанная мысль становилась острее произнесённых слов.

Тишина продержалась лишь миг — ровно столько, сколько требуется, чтобы оборвалось терпение и уступило место ярости.

Паулин шагнула вперёд без расчёта; расстояние между ними исчезло парой резких движений. Ладони врезались в грудь, пальцы скомкали ткань рубашки, дыхание сбилось, в глазах вспыхнуло то отчаяние, которое уже не умеет скрываться за гордостью.

— Где она? — голос сорвался и взлетел выше, резче; слова резали воздух, не находя опоры. — Это правда? Те слухи… что Альвескарды причастны к её исчезновению. Где Люси?

Лирхт поднялся со стула без спешки, ладони коротко упёрлись в подлокотники; тяжёлое кресло глухо скрипнуло, сдвигаясь по каменному полу. Высота между ними изменилась, воздух стал теснее.

Удар в грудь вышел резким, почти отчаянным — в нём было больше злости, чем силы.

— Ты использовал меня, — выдохнула она сквозь зубы; слова шли рваными толчками, плечи дрожали от напряжения. — Не ради ночи. Ради выгоды. Ради того, чтобы запереть и связать. Всё было рассчитано, да?

Пальцы сомкнулись на её запястьях точно и без колебаний, перехватывая следующий взмах. Раздражение мелькнуло в чертах короткой тенью.

— Прекрати, — произнёс он ровно, усиливая хват. — Причина твоей истерики мне понятна. Крики ничего не изменят.