Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 55 – Pauline Lents

Он заметно замер, и это короткое оцепенение почти сразу растворилось в тишине. Удивление мелькнуло быстрее тени, однако он не отстранился; ладонь легла у её виска с неожиданной мягкостью, а в следующем движении он уже отвечал, принимая предложенное без вопросов, словно не желая разрушать внезапно возникшее притяжение.

Время утратило очертания, растеклось между редкими звуками и приглушёнными движениями; ночь сомкнулась вокруг них плотнее стен. Когда всё стихло, она ещё некоторое время лежала неподвижно, слушая, как постепенно выравнивается дыхание. Тело налилось тяжестью, но в этой тяжести впервые за долгое время не было напряжённого ожидания — только глухая, почти спасительная усталость.

Глаза закрылись сами, и это было не как бегство, а скорее как передышка, когда больше не осталось сил сопротивляться. Сон пришёл быстро и глубоко, без сновидений, будто ночь просто приняла её в себя.

Проснулась она резко, словно чья-то рука коснулась самой кромки сна и тут же исчезла. Едва различимый шорох растворился в казарменной тишине, где даже дыхание звучало слишком громко. Паулин приподнялась на локтях, щурясь от непривычного света: на грубо сколоченном столе горел узкий фонарь, отбрасывая жёлтое, дрожащее сияние, из-за которого тени медленно скользили по стенам и комната казалась живой.

Он стоял вполоборота — уже в брюках, босой, с обнажённой спиной, по которой рваными полосами тек свет. Плечи выглядели жёстче, движения — собраннее, будто ночь не коснулась его вовсе. У основания шеи темнело клеймо: резкая буква «А», вписанная в знак, где тонкие языки огня обвивали череп. Символ Альвескардов читался безошибочно, и сон окончательно слетел с неё.

Она подтянула простыню выше, только теперь ощутив холод на коже, опустила взгляд — и замерла. Багровое пятно проступало слишком явственно. Осознание поднималось медленно, тяжело, словно тело выныривало из ледяной воды. Горло сжалось; слово ещё не оформилось, но правда уже стояла перед ней — бесповоротная.

Лирхт обернулся раньше, чем она успела скрыть выражение лица. Спокойствие его взгляда было почти оскорбительным.

— Ты понимаешь, с кем провела эту ночь? — голос его прозвучал ровно, без нажима; он смотрел на неё так, будто речь шла о чём-то уже решённом.

Паулин замерла на вдохе. Взгляд метнулся к клейму на его шее и вернулся обратно — теперь уже с откровенным, почти болезненным пониманием. Мысль соединилась с другой слишком быстро: имя, произнесённое им в начале, вспыхнуло в памяти, словно давно слышанное в залах, где шептались о врагах.

— Когда ты назвал своё имя… — голос её надломился; пальцы сильнее вцепились в простыню. — Оно показалось знакомым. Словно я уже слышала его где-то — в залах, в разговорах, в перечнях врагов. Я подумала об этом и отмахнулась. Не связала. Не поняла.

Тишина сгустилась; понимание встало между ними, как вынесенный приговор.

— Лучше бы ты был наёмником, — произнесла она ровнее, но резче. — Без имени. Без дома. Без знака за спиной. Тогда это осталось бы унижением, а не переходом на сторону врага.

Губы её побелели; взгляд стал тяжёлым, неподвижным.

— Шион убьёт меня, — сказала она глухо. — Правда будет на её стороне.

Он едва заметно склонил голову, словно уточнял услышанное, затем тихо усмехнулся — без тепла, без участия, как над неудачно построенной логикой.