Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 54 – Pauline Lents

Он тяжело выдохнул, медленно, с заметным усилием, словно устал не от действия, а от необходимости удерживать что-то внутри.

Гнев поднялся резко, почти облегчением, выжигая остатки растерянности. Щёки вспыхнули, пальцы впились в собственные ладони; унижение, ещё мгновение назад сковывавшее дыхание, переломилось в жёсткую, почти отчаянную злость. Взгляд стал прямым, обнажённо резким.

— Либо делай… либо уходи, — слова вырвались рвано, почти на грани срыва; голос дрогнул, не выдержав напряжения, и в этой дрожи уже не осталось попытки сохранить достоинство.

Он медленно закатил глаза, будто её вспышка лишь подтвердила ожидаемое. Лицо на мгновение утратило привычную собранность — в выражении проступило сухое раздражение.

— Как будто мне больше заняться нечем, кроме как разыгрывать перед тобой деликатность, — произнёс он ровно; в голосе не было ни насмешки, ни грубости — только усталое безразличие человека, которого чужая неопытность нисколько не трогает.

Что-то в ней оборвалось. Сопротивление, злость, остатки гордой выпрямленности — всё рухнуло сразу, будто больше не имело смысла держаться.

— Тогда… побыстрее, — выговорила она глухо, почти через силу.

Она отвернулась прежде, чем выражение её лица успело выдать слишком многое, и прошла к кровати прямой, напряжённой походкой. Движения казались нарочито спокойными, но в этой ровности уже чувствовалась капитуляция. Матрас тихо прогнулся под её весом; она легла, вытянулась, глядя в сторону стены так, словно происходящее касалось не её.

Его ладонь медленно поднялась к лицу. Лирхт закрыл глаза, прижал пальцы к переносице и тихо рассмеялся — коротко, неверяще, почти устало, как смеются над нелепостью, в которую их только что втянули.

Ярость вспыхнула мгновенно. Она не повернула головы, но плечи напряглись, дыхание стало резче; в этом смехе ей послышалось нечто унизительное, окончательное, будто её уже перестали воспринимать всерьёз.

Он перестал смеяться так же внезапно, как начал. Несколько мгновений стоял неподвижно, затем шагнул к кровати. Его силуэт почти растворился в полумраке: единственный свет пробивался сквозь мутное стекло узкого окна, разливаясь по комнате блеклой лунной полосой. Свет ложился на его плечи, обрывался на полу, не доходя до стен, и от этого пространство казалось ещё теснее.

Тень накрыла её раньше, чем матрас снова тихо скрипнул уже под его весом.

Дыхание её оставалось неровным, слишком осознанным для притворного спокойствия. Взгляд упирался в холодную стену, пока рядом смещался воздух, пока чужое тепло становилось ощутимым. Ни приказа, ни грубости — только тяжёлая неизбежность, от которой уже нельзя было отступить.

Луна на мгновение вышла из-за облака, и бледный свет скользнул по её плечу, по линии шеи, по смятым складкам чужой одежды, брошенной у кровати. Затем комната снова погрузилась в густую серость.

Странное ощущение коснулось её — тихое, почти узнаваемое. Близость не показалась чужой; напротив, в ней проступило смутное, необъяснимое чувство, будто тело уже помнит его раньше разума. Напряжение ослабло само собой, пальцы дрогнули и вместо того, чтобы оттолкнуть, потянулись навстречу.

Она медленно повернула голову. Взгляд задержался на его лице, различимом лишь наполовину, и в этом полусвете черты показались неожиданно знакомыми. Дыхание сбилось, стало глубже. Она приблизилась первой — осторожно, словно проверяя собственное наваждение, — и коснулась его губ коротким, неуверенным поцелуем.