Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 53 – Pauline Lents

Звук постепенно иссяк, но уголок его рта всё ещё оставался приподнятым. Взгляд скользнул по ней внимательнее прежнего — не как на противника, а как на редкое, неожиданное зрелище.

— Неужели госпожа всерьёз намерена снизойти до того, чтобы разделить ложе с наёмником ради жалкой иллюзии свободы? — произнёс он лениво, без тени сомнения; насмешка прозвучала изящно и холодно, словно сама мысль об этом уже доставляла ему тихое удовольствие.

Последние слова прозвучали без нажима, однако между ними легли тяжёлым, холодным смыслом.

Паулин выдохнула — медленно, как будто вместе с воздухом выпускала остатки его смеха. Спина выпрямилась без резкости, плечи успокоились. Кашель сорвался коротко, приглушённо; ладонь на мгновение задержалась у губ и так же спокойно опустилась. Лицо стало серьёзным, слишком серьёзным для сказанного.

— Получается… так, — слова прозвучали мягче, чем следовало; пауза перед последним слогом выдала лёгкую заминку, пальцы сомкнулись неуверенно, словно она сама удивилась собственной прямоте.

Пауза легла между ними плотной пластиной. Ни оправдания, ни попытки сгладить сказанное. Только спокойное принятие формулировки, словно она сама положила её на стол и позволила ему рассмотреть.

Голова его чуть склонилась, едва заметный кивок вышел ленивым и удовлетворённым.

— Тем лучше для меня, — произнёс он спокойно; взгляд стал холоднее, словно подтверждая собственную догадку.

Брови Паулин едва сошлись. Плечи не дрогнули, однако в глазах мелькнуло короткое, неподготовленное недоумение. Она не отвела взгляда, но смысл его фразы явно не уложился в ожидаемую схему насмешки.

— Лучше… что именно? — голос прозвучал ровно, почти сухо; пауза перед вопросом выдала лёгкое замешательство, которое она не успела до конца скрыть.

Ответа не последовало. Он приблизился без спешки, с сухой аккуратностью человека, доводящего до конца давно принятое решение; шаги были тихими, расстояние исчезло прежде, чем она успела осмыслить его намерение. Пальцы легли на грубую ткань чужой рубашки — слишком широкой, наспех затянутой; верхняя пуговица поддалась, затем вторая. Движения оставались точными и спокойными, лишёнными порыва — только холодный расчёт.

Паулин замерла. Недоумение вспыхнуло и было подавлено почти сразу; взгляд скользнул по его рукам и вернулся к лицу, где не нашлось ни объяснения, ни насмешки. Мысль возникла внезапно, неловкая и почти постыдная: если он собирается взять своё сейчас, возможно, вместе с этим появится хоть иллюзия выхода — из комнаты, из чужой одежды, из положения вещи. Она молчала; подбородок оставался приподнятым, дыхание стало глубже и осторожнее. Он не смотрел ей в глаза, сосредоточенный на пуговицах так, словно происходящее было всего лишь необходимым действием.

Ткань постепенно покидала её плечи; чужая рубашка скользнула вниз, за ней последовали остальные, не подходящие по размеру вещи — всё так же без спешки, без лишнего движения. В этом не чувствовалось ни страсти, ни торопливого намерения, только методичная завершённость.

Когда он закончил, между ними повисла короткая тишина. Паулин несколько мгновений смотрела на себя, будто пытаясь заново определить границы собственного тела, затем перевела взгляд на него. Обратно — на себя. Ни приказа, ни пояснения не последовало, и это отсутствие слов оказалось куда тяжелее любого требования. Она не понимала, чего он ждёт, должна ли отступить, закрыться, заговорить — или просто стоять.