Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 409 – Pauline Lents

— Какая милая девочка… — протянула она, разглядывая маленькое лицо, а потом повернулась к Готье уже с совсем другим выражением. — Слушай, а давай назовём её Миорель? Я же знаю, как тебе нравится это имя.

Готье застыл, прикрыл глаза ладонью и тяжело провёл ею вниз по лицу, как человек, которому судьба в очередной раз решила напомнить о своём отвратительном чувстве юмора. Выпрямившись, он посмотрел сначала на Паулин, потом на ребёнка и совершенно спокойно кивнул.

— Чудесное имя, любовь моя. Так и оставим.

— Не смей! — Люси рванулась на постели и тут же сорвалась обратно от боли, но ярость только сильнее проступила в голосе. — Не смей трогать моего ребёнка, тварь! Ты не имеешь права решать, как её будут звать! И тем более называть её своим именем!

Ладонь Готье легла Паулин между лопаток, мягко, но вполне недвусмысленно направляя к выходу.

— Пойдём, Паула, — произнёс он так буднично, будто за спиной не лежала только что разрезанная женщина.

Паулин лишь крепче устроила девочку на руках и послушно двинулась к двери вместе с ним. Стоило им выйти, как за спиной сорвался первый всхлип, затем второй; уже через пару шагов рыдания Люси заполнили комнату целиком. Она плакала навзрыд, захлёбываясь воздухом и зовя ребёнка, а Готье даже не обернулся.

К середине сентября стало ясно, что сказанное прежде не было злой насмешкой. К ребёнку Люси допускали лишь тогда, когда Готье считал это необходимым, и очень скоро даже эти редкие встречи стали зависеть от его настроения. Первое время она ещё требовала, кричала, пыталась идти к девочке сама, цеплялась к служанкам с вопросами, однако одна из таких истерик закончилась тем, что он собственноручно втолкнул её обратно в покои и запер дверь.

— Пока не научишься держать рот закрытым, отсюда не выйдешь, — бросил он через плечо, оставив её колотить в створки и звать Миорель.

Когда дверь снова открыли, прежнего бешенства в ней уже не осталось. Она вышла тихая, осунувшаяся, с потухшим взглядом и той тяжёлой покорностью, которая пугала куда больше недавних криков; даже увидев ребёнка на руках у служанки, Люси лишь задержалась в проходе и не решилась приблизиться без разрешения.

Смотреть на это Паулин становилось всё тяжелее. Она прекрасно понимала, что каждое её появление возле Миорель Люси воспримет как очередное издевательство, однако оставить девочку на одних кормилиц и прислугу казалось ещё хуже. Поэтому свободные часы, остававшиеся после Эстер, всё чаще доставались и ей: Паулин носила малышку по комнатам, укачивала, разговаривала с ней, поправляла одеяло, если та засыпала на руках, и старалась дать хотя бы какое-то тепло. Иногда Люси замечала их издалека и отворачивалась первой, а Паулин после таких встреч долго ходила мрачнее обычного, понимая, что делает для девочки то, что считает правильным, и одновременно причиняет её матери ещё одну боль.

Готье же от происходящего был едва ли не счастлив. Он всё чаще появлялся рядом именно тогда, когда Миорель находилась у Паулин, задерживался возле них дольше необходимого, мог поправить край детского покрывала или коснуться маленькой ладони с неожиданной осторожностью. В такие минуты его взгляд приобретал слишком довольное, мечтательное выражение, и постепенно становилось очевидно, какую картину он предпочитает видеть перед собой: не ребёнка Люси на руках у бывшей жены, а их с Паулин дочь, будто действительность наконец согласилась ненадолго принять ту форму, которую он когда-то хотел ей навязать.