Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 294 – Pauline Lents

Утренний укол отпускал окончательно. Остаточная лёгкость исчезла так тихо, что момент её ухода невозможно было отделить от сна, зато теперь пустота внутри становилась всё ощутимее, обрастая ломотой, внутренней дрожью и тем мерзким беспокойством, которое уже не позволяло просто отмахнуться. Чужое удовольствие по-прежнему проходило сквозь узы тёплыми, редкими волнами, сталкиваясь с её собственной болью и только сильнее раздражая. Паулин закрыла глаза, прижала ладонь к животу и стиснула зубы, пока новая судорога не отпустила. Где-то в доме Готье продолжал заниматься своими делами с кем-то другим, а её тело уже слишком хорошо знало, у кого находится то единственное, что способно заставить всё это прекратиться.

Злость поднялась вместе с очередной волной ломоты. Она переждала её, навалившись ладонью на край стола, пока дрожь не ослабла настолько, чтобы можно было выпрямиться. Сквозь узы по-прежнему проходило чужое тепло, вязкое удовольствие, от которого теперь только сильнее сводило челюсть. Вытерев холодный пот со лба тыльной стороной руки, Паулин зло уставилась в темноту кабинета.

— Хер тебе, Готье, — процедила она. — Я лучше здесь кровью истеку, чем приползу к тебе за твоей дрянью. Жди дальше.

Среди письменных принадлежностей пальцы нащупали узкий нож для писем. Паулин вытащила его, повертела в руке и опустила глаза на запястье. Очередной тёплый толчок прошёл через узы. Губы дёрнулись. Лезвие коротко коснулось кожи; боль вспыхнула резко, достаточно, чтобы сбить дыхание. Руку она не убрала, только замерла, удерживая нож в пальцах и вслушиваясь в то, что придёт в ответ с другой стороны связи.

Кровь выступила тонкой тёмной полосой, но жжение почти сразу начало слабеть. Паулин нахмурилась и поднесла запястье ближе к лицу. Разошедшаяся кожа уже стягивалась на глазах, красная линия становилась всё тоньше, пока от неё не осталось лишь бледное пятно, исчезнувшее следом так быстро, будто нож вообще не касался руки. Большой палец прошёлся по тому месту, где только что была рана, затем вернулся обратно и надавил сильнее. Под ним оказалась совершенно гладкая кожа.

Почти одновременно сквозь узы прокатилось другое ощущение, заставившее её замереть уже по совершенно иной причине. Чужое удовольствие дрогнуло, смешалось с внезапным приступом веселья, а затем связь наполнилась тёплой, откровенно издевательской волной смеха. Готье смеялся, и чем дольше Паулин смотрела на целое запястье с ножом всё ещё зажатым в пальцах, тем отчётливее становилось его веселье.

Недоверие продержалось недолго. Нож снова лёг в руку, и вторая попытка последовала уже без прежней осторожности, будто первый раз мог оказаться нелепой случайностью. Боль пришла острее, кровь выступила быстрее, но результат оказался тем же: кожа сомкнулась, красная линия истончилась и растаяла, не оставив даже бледного следа. Паулин повторила это ещё раз, затем снова, всё сильнее убеждаясь в одном и том же. Каждое повреждение исчезало прежде, чем успевало стать чем-то настоящим, а по узам тем временем прокатывался смех Готье, спокойный, довольный и до омерзения уверенный.

Рука опустилась. На коже не осталось ничего, кроме размазанной крови, уже не имевшей под собой ни раны, ни боли. Паулин смотрела на собственное запястье, пока изумление не начало уступать место ярости, тяжёлой и горячей, поднимающейся изнутри вместе с ломотой, дрожью и мерзким зудом под кожей. Пальцы стиснули рукоять ножа так сильно, что побелели костяшки, а чужой смех за связью только усиливал ощущение клетки, которая за последние дни успела сомкнуться вокруг неё плотнее любых стен.