Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 263 – Pauline Lents

— Прости, — напряжённо залепетала Люси, сразу поняв его реакцию по-своему. — Я не должна была лезть не в своё дело.

Он отрицательно покачал головой, ещё несколько секунд не убирая ладони, затем медленно выпрямился и повернулся к ней уже с прежней усталой добротой на лице.

— Ничего, — заверил Готье. — Я просто устал за сегодняшний день.

Отойдя к высокому шкафу у дальней стены, он открыл одну из створок и некоторое время перебирал стоявшие внутри флаконы, пока не выбрал нужный. Тёмное стекло коротко блеснуло в свете ламп. Вернувшись, Готье протянул его Люси.

— Отнеси это Паулин, — произнёс он ровно. — Главное проследи, чтобы она выпила всё.

Она безмолвно приняла флакон обеими руками, осторожно прижала его к груди и направилась к выходу, не задав больше ни одного вопроса.

К покоям Паулин она шла всё медленнее, невольно сжимая склянку в ладони. Страшило не только то состояние, в котором та находилась последние дни, её провалы, вспышки и утраченное сознание собственных поступков. Между ними давно скопилась тяжёлая неловкость, состоявшая из недосказанности, взаимного отчуждения и воспоминаний, к которым ни одна не желала прикасаться. Несколько раз Люси почти останавливалась, но тут же одёргивала себя: как бы Паулин ни смотрела на неё теперь, она оставалась её сестрой, а значит, оставлять её одну в болезни было подло.

Добравшись до нужной двери, она постучала и замерла, прислушиваясь. Ответа не последовало. После второго, более настойчивого стука она осторожно нажала на ручку и заглянула внутрь. Покои встретили её тишиной; Паулин нигде не было. Решив, что та скоро вернётся, Люси вошла, прикрыла за собой дверь и села на край кровати, положив флакон рядом.

Взгляд почти сразу остановился на пустой колыбели. Аккуратно расправленные покрывала делали отсутствие ребёнка особенно заметным, будто из комнаты вынесли не только Эстер, но и саму возможность прежнего уклада. Люси знала, что девочку временно переселили в другие покои, подальше от матери, пока та могла невольно причинить ей вред. От этой мысли внутри болезненно сжалось сочувствие: как бы Паулин ни отталкивала всех вокруг, лишиться возможности даже держать на руках собственную дочь было наказанием, которого она едва ли заслуживала.

Тем временем в кабинете Лирхта тишину разрывал надсадный, почти нечеловеческий плач. Паулин стояла перед ним на коленях, обеими руками вцепившись в ткань его камзола, будто только эта хватка удерживала её от окончательного падения. Волосы прилипли к мокрому лицу, плечи содрогались, дыхание срывалось на болезненные всхлипы. Она пыталась говорить, но слова ломались одно о другое, превращаясь в крик.

— Мне плохо… Лирхт, мне так плохо! — вырвалось у неё навзрыд, когда она сильнее прижалась лбом к его животу. — Я не понимаю, что со мной происходит. Не понимаю, что я делаю… Я просыпаюсь и ничего не помню. Все смотрят на меня так, будто я чудовище, а я даже не знаю, что успела натворить!

Пальцы свело от напряжения, однако Паулин не разжимала их, боясь, что, стоит отпустить его хоть на мгновение, она останется одна внутри собственного распада.

— Помоги мне, — прохрипела она уже тише, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста… Я больше так не могу.

Лирхт стоял неподвижно, запрокинув голову и тяжело выдыхая сквозь стиснутые зубы. Этот плач длился уже слишком долго, дробясь о стены кабинета одними и теми же словами, и терпение понемногу истончалось вместе с последними остатками уверенности в том, что он ещё способен удержать происходящее под контролем. Только когда рыдания Паулин вновь сорвались в хрип, он опустил голову и положил ладонь ей на макушку, медленно приглаживая спутанные волосы.