Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 206 – Pauline Lents

— Какая ты сегодня красивая, Паулин, — заметил он почти ласково, будто выбирал самый неподходящий способ проявить участие.

Взгляд медленно поднялся в его сторону.

— Тебе правда нравится, милый? — спросила она с язвительной вежливостью.

Тот тут же закивал с поразительной готовностью. Пальцы переплелись перед лицом, локти упёрлись в стол, а выражение стало настолько серьёзным, словно его только что попросили подтвердить общеизвестный факт.

— Очень, — ответил он без малейшего колебания. — Сразу видно, что образ подбирался тщательно.

Взор ненадолго зацепился за пустую тарелку перед собой. Несколько секунд Паулин рассматривала её с предельной серьёзностью, словно только сейчас заметила, что в ней ничего нет, затем так же медленно подняла глаза обратно на Готье.

— Я так рада, что ты оценил мои старания, любовь моя, — произнесла она с безупречной вежливостью, от которой советникам мгновенно стало не по себе.

После её слов на несколько секунд воцарилась тишина. Лирхт медленно закрыл лицо ладонью, а Готье несколько раз растерянно моргнул, словно не сразу поверил услышанному, после чего не выдержал и расхохотался так искренне, будто ничего смешнее за последние месяцы не слышал. Неловкость прокатилась по залу почти осязаемо; оба советника переглянулись и с заметным усилием сохранили невозмутимый вид, явно сдерживаясь, чтобы не высказать вслух всё, что думали о происходящем.

— Вы слышали? — произнёс он, всё ещё посмеиваясь и обводя присутствующих взглядом. — Я её любовь.

Ладонь Лирхта резко опустилась с лица.

— Заткнись, Готье, — рявкнул он так, что слуги рядом синхронно дёрнулись.

Готье послушно поднял ладони в капитулирующем жесте, хотя улыбка так и не покинула его лица.

— Ладно-ладно, — кивнул он почти миролюбиво, затем щёлкнул пальцами в сторону слуг за своей спиной, даже не потрудившись обернуться. — Совсем забыл. Мы же не наполнили твою тарелку, Паулин. Видишь ли, за эти века мы несколько отвыкли от твоего присутствия рядом.

Слуга приблизился почти сразу, неся блюдо так осторожно, будто на нём лежало не угощение, а приговор. Крышка была снята, и на пустую тарелку Паулин опустился голубь: ещё не ощипанный, не приготовленный, с торчащей из тушки стрелой и слипшимися от крови перьями. Птица легла перед ней нелепо и мёртво, превращая завтрак в ещё одну форму издевательства.

Слуга отступил мгновенно. Лицо побледнело, пальцы дрогнули у пустого блюда, а взгляд метнулся к рукам Паулин так быстро, будто слуга заранее представил, какой смертью умрёт, если задержится рядом хотя бы на вдох.

Взгляд остановился на птице с такой пустой, неподвижной растерянностью, будто разум на несколько мгновений отказался признавать голубя со стрелой в собственной тарелке. Она долго смотрела на слипшиеся перья, на кровь, на нелепо вывернутую лапу, затем медленно перевела взгляд к советнику, когда рядом прозвучал его спокойный голос.

— Мясо вестников считается весьма диетическим, — заметил тот с безупречной серьёзностью, будто речь шла о заранее продуманной заботе. — Оно прекрасно подходит для госпожи в положении.

— Жаль, — произнесла Паулин задумчиво. — Я предпочитаю человечину.

Рука сорвалась со стола раньше, чем кто-либо успел понять смысл сказанного. Вилка мелькнула в воздухе и с глухим ударом вошла в ладонь советника, пригвоздив её к столешнице.