И теперь он говорит мне, что я «обабилась» и пахну луком?
— Муза?.. — тихо, почти шепотом переспросила я. Мой голос дрожал, но я изо всех
сил старалась не расплакаться перед ним. — Макар, ты сейчас это серьезно
говоришь? Я тяну на себе твой бизнес, пока ты…
— Это мой бизнес! — жестко отрезал он, сделав шаг вперед. — Я его придумал, я
его поднял. А ты просто бумажки перекладываешь. И не надо делать из себя
мученицу. Тебя никто не заставлял на складах сидеть. Сама туда лезешь. Ладно,
разговаривать с тобой невозможно, вечно ты драму устраиваешь. Я спать. Устал
смертельно.
Макар развернулся и пошел на второй этаж, тяжело стуча ступенями деревянной
лестницы. Вскоре наверху хлопнула дверь нашей спальни.
Я осталась стоять посреди гостиной. В доме было тепло, но меня бил мелкий,
противный озноб. На кухне тихо гудел холодильник, на столе остывал недоеденный
ужин. Все казалось привычным, домашним, но внутри меня что-то безвозвратно
надломилось. Словно из фундамента нашего семейного дома вынули самый главный
кирпич, и всё здание тихо, без шума, начало оседать в грязь.
Я медленно дошла до ванной комнаты и заперла дверь на задвижку. Включила воду,
чтобы дети не услышали, если я не сдержусь.
Но слез не было. Была только выжженная, пустая пустыня внутри.
Я подошла к зеркалу и уставилась на свое отражение. На этот раз я смотрела
долго, не отрываясь.
Тусклый свет желтой лампочки безжалостно подчеркивал каждую морщинку возле глаз
— те тени, что залегли от вечного недосыпа. Мои волосы, когда-то густые и
каштановые, которыми Макар так восхищался в юности, сейчас казались блеклыми,
безжизненными, туго стянутыми в узел. Я подняла руки и посмотрела на свои
ладони. Кожа сухая, потрескавшаяся на суставах, ногти без намека на уход. Руки
женщины, которая всю жизнь только и делала, что работала, спасала, помогала и
тянула на себе других.
Я пахну луком и лекарствами.
Макару нужна муза. Красивая, легкая, пахнущая приторно-сладкими духами… такими
же, какими сейчас пахло от его чистой, сухой куртки в прихожей.
Я прижала ладони к лицу, глубоко вдыхая прохладный воздух ванной. Сердце билось
тяжело и ровно, отмеряя секунды моей новой, еще не понятной мне реальности.
Глубоко внутри, под слоями усталости и обиды, медленно, но неотвратимо начинало
разгораться новое, незнакомое мне ранее чувство.
Холодное, злое и очень спокойное.
Я выключила воду, вытерла лицо жестким полотенцем и расправила плечи. В зеркале
на меня смотрела все та же уставшая сорокапятилетняя женщина. Но ее взгляд
изменился.
Я больше не собиралась быть невидимой тенью за плечом успешного фермера. Если
Макару Егоровичу Калинину так мешает его «ломовая лошадь», что ж… Скоро он
узнает, каково это — пытаться удержать телегу, когда лошадь уходит. Причем
навсегда.
Холодный рассвет просачивался сквозь щели старых оконных рам, окрашивая кухню в
блеклые, синеватые тона. Накануне вечером Макар так и не спустился из спальни, а
я не стала подниматься. Ночью я спала на узком диване в гостиной, укрывшись
старым шерстяным пледом, который кусал кожу даже сквозь пододеяльник. Спала
плохо, рывками, то и дело просыпаясь от свиста ветра за стеной и прислушиваясь к
тяжелым шагам наверху.
В шесть утра я уже была на ногах. Приготовила детям овсяную кашу, тихо собрала
их в школу, согрела чай. Макар спустился, когда дети уже обувались в прихожей.
Он молча чмокнул Веру в макушку, кивнул Антону и, даже не взглянув в мою
сторону, налил себе кофе в термокружку. Через минуту его пикап зашуршал гравием,
уезжая со двора. Мы не сказали друг другу ни единого слова. Да и нужно ли было?
Все слова были сказаны вчера, и они до сих пор стояли невидимой стеной между
нами.
