— В деревне всегда так осенью, — я открыла ее медицинскую книжку. — Ольга
Сергеевна Сергеева. Двадцать четыре года. Ранее хроническими заболеваниями
болели? Операции, травмы были?
— Нет, ничего такого, — она скучающе оглядела мой скромный кабинет: старый шкаф
с медицинскими справочниками, допотопный ростомер в углу, кушетку, застеленную
чистой одноразовой простыней. — Всё стандартно. Я абсолютно здорова. Только
голова иногда болит от этой серости вокруг.
— Жалобы на данный момент есть? Сердце, давление, легкие? — я достала из ящика
стола стетоскоп. Холодный металл прибора привычно лег в руку, возвращая мне
чувство контроля над ситуацией.
— Нет, жалоб нет.
— Снимите пальто, пожалуйста. Мне нужно послушать дыхание и сердце.
Ольга послушно поднялась, легким движением скинула пальто и повесила его на
спинку стула. Под ним оказался мягкий ангоровый свитер молочного цвета, который
мягко облегал ее округлую, упругую грудь. На шее поблескивала тонкая золотая
цепочка с крошечным кулоном. От нее пахло так сильно, что у меня запершило в
горле. Это был запах Макара вчера вечером. Запах его куртки, его волос. Каждое
мое дыхание сейчас было наполнено осознанием этого факта, но лицо оставалось
каменной маской.
— Сделайте глубокий вдох, — я приложила мембрану стетоскопа к ее спине. —
Задержите дыхание… Выдохните.
Ее легкие были чистыми, сердце билось ровно, без шумов. Молодое, здоровое тело,
не знающее тяжелого физического труда и бессонных ночей у постели больных детей.
— Одевайтесь, — я отошла к столу и начала заполнять бланки. — Анализы все в
порядке, флюорография свежая. Я подпишу вам допуск.
— Спасибо, — Ольга быстро натянула пальто, уселась обратно на стул и принялась
разглядывать свои ногти. — Вы знаете, я сначала так испугалась, когда меня сюда
распределили. Думала, тут совсем глухомань, деревянные туалеты на улице и полное
отсутствие цивилизации. Но всё оказалось не так страшно.
Я молча писала, выводя аккуратные буквы в графе «Заключение». Мне не хотелось
поддерживать этот разговор, но Ольга, видимо, испытывала острую потребность
выговориться. В селе ей явно не хватало собеседников ее круга.
— В школе, конечно, тоска, — продолжала она, доверительно наклонившись к столу.
— Директор — старый сухарь, коллеги — женщины предпенсионного возраста,
обсуждают только рассаду да соленья. Но мне повезло. Представляете, в первый же
день, когда я приехала и сидела на чемоданах в этом жутком холодном доме,
который мне выделили, ко мне зашел местный спонсор. Мужчина… просто невероятный
для такой глуши.
Моя ручка замерла на долю секунды, оставив на бумаге крошечную жирную точку. Я
медленно подняла глаза на Ольгу.
— Вот как? И чем же он вам помог?
— О, он такой чуткий! — Ольга счастливо улыбнулась, и на ее щеках появились
милые ямочки. — Увидел, что у меня печка дымит, а дрова сырые. Сам привез сухие
колотые березовые дрова, прислал рабочих, чтобы крыльцо починили. Телефон свой
оставил, сказал звонить по любому поводу. Он здесь крупный фермер, агроном по
образованию. Занимается выращиванием лука. Калинин Макар Егорович, кажется. Вы
ведь наверняка его знаете? Тут все его знают.
Мир вокруг меня на мгновение потерял резкость. Звуки улицы, стук дождя по
стеклу, гудение обогревателя — все отступило, сменившись тяжелым, ритмичным
стуком крови в висках.
