«Оленька, заеду в восемь. Поужинаем в районе. Жду с нетерпением».
Я смотрела на эти строчки, и буквы медленно расплывались перед моими глазами,
превращаясь в грязные черные пятна. Макар писал это сам. Лично. Своей рукой,
которую я столько раз держала в своей.
Она обронила визитку случайно, когда доставала медицинскую книжку из сумочки.
Или, может быть, оставила намеренно, чтобы похвастаться своим успехом? Теперь
это не имело значения.
Все встало на свои места. Вчерашний выключенный телефон, чистая куртка, запах
сладких духов, его внезапная агрессия и обвинения в том, что я «обабилась». Он
просто готовил почву. Ему нужно было оправдать свое предательство в собственных
глазах, сделав виноватой меня.
Я аккуратно положила визитку на стол. Мои пальцы больше не дрожали. Внутри меня,
на месте выжженной пустыни, медленно и страшно оседал холодный, тяжелый покой.
В дверь кабинета робко постучали.
— Дмитриевна, можно? — заглянула в щель пожилая женщина в пуховом платке. —
Спину прихватило, мочи нет…
— Да, Марья Игнатовна, заходите, — ответила я, убирая визитку в карман халата. —
Садитесь, сейчас я вас осмотрю.
Голос мой был спокоен, движения точны. Я продолжала работать, выписывать
рецепты, слушать жалобы односельчан. Но внутри меня уже зрел четкий, холодный
план. Макар Егорович Калинин думал, что я слабая деревенская баба, которая будет
терпеть и плакать в подушку ради сохранения семьи и его бизнеса.
Он очень сильно ошибался.
Визитка Макара, с его размашистой надписью на обороте,которую обронила Ольга, теперь лежала в самом дальнем углу моего медицинского чемоданчика, завернутая в чистую марлевую
салфетку. Я носила ее с собой, как носят осколок стекла в кармане — зная, что он
там, ощущая его острые края при каждом движении, но не вынимая наружу. Это было
мое личное, осязаемое доказательство. Моя прививка от глупых иллюзий.
В пятницу небо над Красным Яром окончательно прохудилось. Тяжелый, ледяной дождь
со снегом превратил улицы в серые реки, по которым плыли палые листья. Наш дом
казался тихой гаванью, но это была лишь видимость. Внутри него, под надежной
кирпичной крышей, правила бал звенящая, холодная тишина.
Макар вторую ночь спал внизу, на диване в гостиной, ссылаясь на то, что у него
«куча дел по ночам, отчеты надо составлять, не хочется меня будить». Я не
спорила. Напротив, испытывала облегчение, не видя его рядом. Мы общались
короткими, рублеными фразами, исключительно по бытовым вопросам: «передай соль»,
«Антону нужны новые ботинки», «в амбулатории крыльцо почистили».
Около пяти вечера я возилась на кухне, готовя ужин. На плите шкворчала зажарка
из моркови и лука для супа, пар поднимался к потолку, оседая мелкими каплями на
оконном стекле. За кухонным столом сидела Вера, старательно выводя в тетрадке
английские слова. Четырнадцатилетний Антон сидел чуть поодаль, на табуретке у
окна, и сосредоточенно чистил свои школьные ботинки щеткой с гуталином. На нем
были старые домашние треники и растянутый свитер, но сидел он прямо, по-мужски
широко расставив колени.
Макар вошел в дом шумно, швырнув мокрые ключи от пикапа на тумбочку в прихожей.
На нем не было лица — бледный, с резкими тенями у губ, он так и не научился
скрывать свое внутреннее напряжение. На меня он даже не посмотрел, сразу прошел
к календарю, висевшему у кухонной двери.
