— Лиза, — его голос прозвучал излишне громко, словно он пытался перекричать шум
дождя за окном. — В школе сегодня родительское собрание у Веры. В шесть вечера.
Я медленно повернулась от плиты, держа в руке деревянную лопатку.
— Да, я знаю. Классная руководительница звонила вчера. Я собиралась сходить
после ужина, как раз суп доварю…
— Не надо, — резко перебил меня Макар. Он засунул руки в карманы куртки и
уставился на носки своих ботинок. — Я сам пойду.
На кухне воцарилась пауза, прерываемая лишь шкворчанием сковороды и ритмичным
шорохом обувной щетки Антона. Вера подняла голову от тетрадки, округлив глаза от
удивления.
За все двенадцать лет жизни дочери Макар был на родительском собрании ровно один
раз — во втором классе, да и то потому, что я тогда лежала в районной больнице с
тяжелым гриппом. Обычно любые школьные вопросы он брезгливо перекладывал на
меня, заявляя, что «женские посиделки в душных классах — это пустая трата
времени, у меня на полях работы по горло».
— Ты? — тихо спросила я, пристально глядя на мужа. — Макар, у тебя же завтра
отгрузка крупной партии в область. Ты говорил, что нужно подготовить документы и
лично проверить склады перед выходными.
— Документы подождут, — буркнул он, заставляя себя поднять на меня взгляд. Но
глаза его бегали, не задерживаясь на моем лице дольше секунды. — И вообще, я
считаю, что отец должен принимать участие в жизни дочери. Я последнее время
слишком много работал, отдалился от детей. Нужно исправлять ситуацию. Начну со
школьного собрания.
— Ничего себе… — тихо пробормотала Вера, переводя взгляд с отца на меня. — Пап,
ты правда пойдешь? Нам же оценки за четверть выставлять будут, ругать, наверное,
станут за тройку по истории…
— И пусть ругают, — Макар попытался изобразить добродушную отцовскую улыбку, но
она вышла кривой и натянутой. — Разберемся, Верочка. Я быстро переоденусь и
пойду.
Он развернулся и почти бегом поднялся по лестнице на второй этаж.
Я вернулась к плите, бездумно помешивая зажарку. Лопатка в моих пальцах казалась
ледяной. Внутри меня медленно, волна за волной, поднималась холодная, горькая
ярость. Каждое движение Макара, каждый его жест теперь казались мне дешевым,
фальшивым спектаклем. Он шел в школу не к Вере. Он шел к ней. К своей «музе»,
которая так удачно оказалась классным руководителем нашей дочери. Он хотел
увидеть ее, показать себя во всей красе, покрасоваться на ее территории под
благовидным предлогом заботливого отца.
Через десять минут наверху зашумела вода в ванной. Макар брился. Он тратил на
бритье столько времени только тогда, когда мы собирались на юбилеи к
родственникам или на важные деловые встречи в область.
Шорох щетки Антона прекратился. Сын отставил почищенный ботинок, внимательно
прислушиваясь к звукам со второго этажа. Его темные брови сошлись у переносицы,
лицо стало сосредоточенным и не по-детски серьезным.
Когда Макар спустился, на кухне стало трудно дышать.
Он надел свою лучшую синюю рубашку из плотного итальянского хлопка — ту самую,
которую я подарила ему на прошлый день рождения и которую он берег для особых
случаев. Рубашка была идеально выглажена (я сама гладила ее на прошлой неделе),
воротничок жестко облегал его шею. Но самым страшным был запах.
Макар щедро, не жалея, надушился дорогим парфюмом с древесными нотами — моим
подарком на его сорокапятилетие. Этот аромат всегда ассоциировался у меня с
лучшими моментами нашей жизни. А теперь этот запах смешивался в воздухе с едким
ароматом жареного лука, создавая жуткую, удушливую смесь.
