Книга Ловелас. Том 7, страница 97 – Илья Взоров

— Расовая сегрегация. В южных штатах негры ездят в отдельных вагонах, учатся в отдельных школах, их линчуют, и убийц оправдывают. Как это уживается с вашими разговорами о свободе?

— Никак, — сказал я.

Пауза вышла отчётливая. Вера перевела и посмотрела на меня.

— Никак не уживается, — повторил я. — Это позор, и я это писал в своих изданиях, у нас вышел большой материал в Ловеласе про гетто. У меня в редакции работают чернокожие сотрудники, у меня в музыкальном лейбле играют чернокожие музыканты, и я публиковал материалы против сегрегации тогда, когда за это можно было очень крупно получить по голове. Так что тут вы меня не поймаете. Я согласен с вами полностью и говорю это громче вас.

По столу пошло движение, журналисты довольно переглянулись. Это был явно хороший материал, тут можно будет оттоптаться по Штатам.

— Корея, — сказал кто-то с середины. — Американская агрессия против корейского народа.

— Про Корею я вам скажу вот что. Война эта дурацкая и не нужна ни одной стороне, кроме тех, кто на ней зарабатывает. Через пару недель вас жду любопытные новости, которые вы обязательно будете освещать. Думаю, в Корее все идет к концу. Запомните этот разговор.

Шепилов поднял голову и посмотрел на меня внимательно.

— Хиросима, — сказал тот, что с планкой.

— Мне было четырнадцать лет, — пожал плечами я. — Меня не спросили. И, если хотите знать моё мнение, второй бомбы точно не требовалось. Да и насчет первой большие вопросы. Давайте я вас спрошу. Легче ли воевалось СССР с Японией после применения атомной бомбы?

Мне ответил сам Шепилов. Осторожно так:

— Думаю, это сократило длительность кампании в Маньчжурии на несколько недель и спасло тысячи жизней советских солдат

Снова женщина:

— А правда, что у вас в Америке журналист не может написать против хозяина газеты?

Вот это был хороший вопрос. Куда лучше предыдущих.

— Правда, — сказал я. — Не может. Точнее, может — один раз. Потом ищет другую работу.

— Значит, свободы печати у вас нет!

— У нас есть кое-что получше. У нас есть много разных хозяев. — Я развернулся к ней. — Я вам объясню разницу, а вы решайте сами. У вас главная правительственная газета одна, и одна правда. У нас газет тысячи, и каждая врёт в свою сторону. Хозяин «Чикаго Трибюн» ненавидит демократов, хозяин «Нью-Йорк Пост» ненавидит республиканцев, я в своих изданиях гоняю тех и других. Читатель берёт три газеты и складывает из трёх вранья одну правду. Некрасиво, зато работает.

— Сомнительная история — покачал головой Шепилов

— Допустим. А у вас таких сомнительных историй нет? В январе вы клянете в передовицах врачей-вредителей, а уже в апреле, ой, извините, обознались, вредителями были доносчики… Это ли качественная журналистская работа?

— Мы были заложниками плохой работы органов МВД! — резко ответил Шепилов. Куда свернул разговор главреду явно не понравилось. Ибо я бил не в бровь, а в глаз.

И вот тут кто-то — я даже не понял кто — обронил с другого конца стола:

— А сенатор Маккарти?

И это спасло ситуацию. Конфликта не случилось, я принялся рассказывать о ситуации в Конгрессе.

— Про сенатора Маккарти я расскажу вам подробно. Потому что пострадал от него лично.

За столом начали слушать очень внимательно.

— Двадцатого февраля этого года я сидел перед его подкомиссией в Сенате, в зале триста восемнадцать. Тема слушаний называлась так: расследование возможной коммунистической инфильтрации в американскую массовую печать. Меня вызвали свидетелем. По их правилам свидетель сегодня — обвиняемый завтра.