Книга Ловелас. Том 7, страница 96 – Илья Взоров

И объяснил.

Номер собирается здесь, в Москве. С готовых полос делают картонные матрицы. Матрицы грузят в самолёты и рассылают по стране — в Ленинград, Киев, Свердловск, Новосибирск, Ташкент, Хабаровск, всего в несколько десятков городов. Там с них отливают стереотипы и печатают на местных мощностях. В итоге в Хабаровске человек читает ту же полосу, что и в Москве, и читает её в тот же день.

Я слушал и считал. Да… Это было мощно.

У нас в Штатах такого нет ни у кого. У «Нью-Йорк Таймс» тираж пятьсот тысяч. У всех моих восемнадцати ежедневных, вместе взятых, до этих шести миллионов далеко.

И вот тут меня царапнуло.

Потому что вся эта чудовищная машина — пять тысяч человек, самолёты, матрицы, десятки городов — работала на то, чтобы каждое утро шесть миллионов человек прочли одно и то же. Слово в слово. От Бреста до Владивостока.

Технически это было великолепно. Но идеологически… Крушение Союза показало несостоятельность системы пропаганды.

Дальше повели по цехам.

Наборный: длинные ряды линотипов, грохот, горячий свинец, запах гари. Наборщики в фартуках, руки чёрные. Одна женщина набирала вслепую, не глядя на клавиатуру, и я застрял возле неё минуты на три. Достал фотоаппарат, взглядом спросил у Шепилова разрешения. Тот кивнул. Я ее щелкнул, потом тайком сфотографировал наклонившуюся Веру — она спрятавшись за линотип поправляла чулок. Ну думала, что укрылась, ан нет…

Дальше был стереотипный цех: матрицы, прессы, отливка полукруглых форм, пар.

Ротация: машины в два этажа высотой, бумажные рулоны в человеческий рост, бесконечное белое полотно, которое влетает в машину чистым, а вылетает готовой газетой, сфальцованной и посчитанной.

Я стоял и смотрел, и Шепилов это заметил.

— Нравится?

Повернувшись к Мыскиной, я произнес:

— Скажи ему: я ведущий американский издатель. Мне такое только снится.

* * *

Редколлегию собрали в кабинете на третьем этаже.

Длинный стол, зелёное сукно — я начинал думать, что сейчас в СССР всё зелёное сукно с одного склада, — графины с водой, стаканы, блокноты. Человек пятнадцать. Мужчины в пиджаках, при галстуках, две женщины, тоже строго одетые. Обе неодобрительно посмотрели на распущенные волосы Веры. Все пожилые, молодых нет вообще.

Шепилов сел во главе, меня посадил справа, Веру рядом.

— Мы подумали, — сказал он, — что скучно просто водить гостя по цехам. Мистер Миллер сам газетчик. Давайте поговорим по-нашему, по-редакционному. Товарищи, у вас есть вопросы к Кристоферу?

И вот тут я понял, что меня привезли не на экскурсию.

Первым поднялся лысый, с орденской планкой на лацкане.

— Мистер Миллер. В вашей стране сейчас, по данным вашей же статистики, около полутора миллионов безработных. У нас безработицы нет с тридцатого года. Как вы это объясняете?

Вера перевела. Я ответил через неё.

— Объясняю просто. У нас человека можно уволить, а у вас нельзя. Из этого вытекает всё остальное — и хорошее, и плохое. У вас никто не боится потерять место, поэтому никто и не старается его удержать. У нас боятся все, поэтому производительность вдвое выше. Что лучше — вопрос вкуса. Я вам на него отвечать не буду, я в вашей стране гость, пока только приглядываюсь.

Шепилов чуть улыбнулся, кивнул стенографистке, та начала записывать.

Встала усталая женщина в очках, с проседью в волосах.