Книга Ловелас. Том 7, страница 100 – Илья Взоров

— Добрый вечер. Что желаете из буфета?

Официант. Свой, ложевый, в белой куртке, с полотенцем через локоть и с картонным меню в руках. Он подал меню мне, я передал Вере.

— Шампанское, — сказал я.

— Кристофер, сколько можно?

— И чёрную икру.

Вера повернулась ко мне, сделала квадратные глаза.

— Зернистую? — уточнил официант.

— Зернистую.

Он исчез и вернулся через три минуты с подносом.

«Советское шампанское» в ведёрке, два бокала на тонких ножках, и на блюде — икра. Не в вазочке, а горкой, в хрустальной чаше на льду, и рядом белый хлеб, масло, лимон, крошечные ложечки.

Вера смотрела на это блюдо и молчала.

— Ешь.

— Я…

— Что?

— Я никогда в жизни не пробовала чёрную икру, — призналась она.

Я сначала решил, что девушка шутит.

Потом посмотрел ей в лицо и понял, что нет.

Двадцать шесть лет, лучший институт, безупречный английский, работа с иностранными делегациями, три языка. Возит по Москве американских миллионеров, водит их в «Арагви» и в «Метрополь», где икру подают в каждом меню. И ни разу. Потому, что не положено!

— Хорошо, — сказал я. — Тогда слушай. Масло на хлеб. Тонко, но обязательно, иначе будет солоно. Икру сверху ложечкой, не размазывай, а клади горкой. Лимон не надо — это для эстетов. А мы по рабоче-крестьянски…

Вера прыснула, потом сделала, все как я сказал. Откусила.

И зажмурилась.

— Ну?

— Странно, — сказала она через паузу. — Я думала, будет как селёдка. А оно… сладкое?

— Сливочное.

— Да. Сливочное. — Она открыла глаза. — Господи, до чего вкусно!

— Это ты еще устриц и лобстеров не пробовала.

Я разлил шампанское.

Она выпила первый бокал слишком быстро, съела второй бутерброд, потом третий, а после третьего вспомнила, что должна на меня сердиться.

— Кристофер!

— М?

— Зачем ты в Правде полез про дело врачей?

Я долил ей.

— В Библии сказано! Не суди и не судим будешь. Про негров кто начал первый?

— Ты понимаешь, что ты сделал? — Она поставила бокал. — Ты в кабинете редколлегии «Правды», при пятнадцати сотрудниках и стенографистке, сказал главному редактору, что его газета печатала ложь.

— Ну так не надо врать в газетах. Врачи оказались совсем не вредителями…

— Ты знаешь, что теперь будет? Тебе то ничего не будет. А стенографистка отнесёт расшифровку куда-надо, и её прочтут. И спросят: почему товарищ Шепилов не пресёк провокацию?

— А он пресек! Ты не волнуйся так, вон как раскраснелась…

Мыскина достала косметичку, посмотрелась в зеркальце. Начала припудриваться.

Свет начал гаснуть.

Люстра гасла сверху вниз, ярус за ярусом, гул в зале прекратился. Дирижёр возник из ямы, поклонился, и по залу прошли аплодисменты.

И занавес пошёл в стороны.

Первые такты меня взяли за горло.

Не оркестр, не декорации — сама музыка. Она была совершенно не балетная, слишком тяжёлая, слишком современная, с медью, наваливающейся сверху. Танец рыцарей — Вера не соврала, забыть его невозможно: тяжёлый чеканный шаг, от которого хочется аплодировать почти сразу.

С балетом было хуже.

Верона была настоящая, каменная, тяжёлая — Вильямс поработал на совесть. Кордебалет ходил как часы. И всё было очень красиво.

Только меня не цепляло.

Сидел и пытался понять, что не так, и понял на второй картине: не вижу лиц.

Я человек экрана. Вырос на крупном плане, отполировался на голливудском кино. А здесь передо мной за сорок метров ходили фигурки. Прекрасные, точные фигурки, и по тому, как замирал зал, я понимал, что там сейчас происходит что-то огромное.