Книга Ловелас. Том 7, страница 92 – Илья Взоров

Вера поставила бокал и сцепила пальцы.

— Кристофер! Это очень все серьезно.

— Понимаю. Я даю тебе материал, за который орденок может упасть. А то и новое звание! Все, шучу, шучу — я увидел, как Вера снова пошла пятнами.

— Мне не нужен орден!

— Нужен, — сказал я. — Всем нужен. И тому, кто читает твои отчеты, тоже нужен.

Она молчала долго. Потом сказала совсем другим голосом, деловым:

— Это очень важно. Правда. Ты даже не представляешь насколько. Такие материалы пойдут не в газету, они пойдут в Музей Революции, там сейчас готовят экспозицию, я знаю точно, у меня подруга там работает в фондах. У них по этим дням почти ничего нет, кроме официальной съёмки. А цветного нет вообще.

— Вот и хорошо.

— Кто снимал?

Я взял блин, положил сверху ложку икры.

Назвать Мартина я не мог. Зачем палить Манхоффа? Я уеду, а он тут останется. Повесят ему наружку нон-стоп на хвост, ни с девочкой встретится, ни по Москве прогуляться. Еще и провокацию какую устроят, чтобы выслать побыстрее.

— Один человек из посольства, — сказал я. — Не спрашивай фамилию, не назову.

Вера кивнула. И, между прочим, не переспросила — что о ней говорило неплохо.

— Как он это сделал?

— Второй этаж посольства, окно на Моховую, штатив в глубине комнаты, чтобы снаружи не видно было объектива. Он там просидел двое суток. У него в кадре была вся очередь, от начала до поворота.

— Двое суток?

— С перерывами, конечно. Плёнка у него была любительская, шестнадцать миллиметров, к ней ещё телеобъектив, привезённый из Штатов. — Я отпил кофе. — Он потом мне сказал одну вещь, которую я запомнил. Что за эти двое суток он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь в очереди улыбнулся, и ни разу — чтобы кто-нибудь ушёл.

Вера смотрела в окно.

— Я тоже стояла, — сказала она. — Восьмого. Шесть часов.

— Дошла? Гроб видела?

— Нет. Нас развернули на Пушкинской.

Она допила бокал.

Потом провела ладонью по лицу — коротко, как стирают что-то, — и стала другим человеком. Не просто красивой девушкой, профессионалом. Придвинула к себе папку.

— Ладно, я все передам. Вот программа.

Она была напечатана на двух листах папиросной бумаги, второй экземпляр под копирку, буквы синие и слепые. Гриф в углу, «Утверждаю», подпись, круглая печать. Моя фамилия напечатана с ошибкой: «Миллэр Кр.».

— Сегодня, — сказала Вера, — в четырнадцать ноль-ноль редакция газеты «Правда». Издательство, комбинат. Тебя проведут по цехам, покажут, как делается номер: наборный цех, стереотипный, ротация. Встреча с редакционной коллегией, возможны вопросы. Острые.

— С обеих сторон?

— В программе написано «беседа», но меня предупредили, что будут маститые журналисты. А они обычно, не стесняются.

Ага, крыть американский империализм и капитализм. А поди напиши что-нибудь критическое про советский строй… Ладно, пободаемся.

— Значит, с обеих.

— Вечером Большой театр. Девятнадцать тридцать, ложа. Балет «Ромео и Джульетта».

Я поставил чашку. Это просто отлично!

— Музыка Сергея Прокофьева, — прочла Вера с листа. — Постановка Леонида Лавровского. Партию Джульетты исполняет народная артистка СССР Галина Уланова.

Интересно можно будет потом заглянуть к ней в гримерку? Подарить цветов, поздравить.

— Кристофер? Ау!

— Слушаю.

— Я была на этом спектакле раньше. В составе официальной делегации немецких политиков. — И она вдруг заулыбалась, заговорила живо, без бумажки. — Занавес там не поднимается вверх, он расходится, он тяжёлый, шитый золотом. Зал красный с золотом, пять ярусов, и когда гасят люстру, она гаснет медленно, сверху вниз. Декорации к этому спектаклю делал Вильямс, там настоящая Верона, каменная. В первом акте есть танец рыцарей — ты его не забудешь, у меня от него до сих пор мурашки. А во втором сцена у балкона.