Книга Ловелас. Том 7, страница 90 – Илья Взоров

Гаррет не сказал ни слова. Только когда я пересказывал про агентуру, поиграл желваками. Да, неприятная история, слили операцию, кому-то серьезно прилетит по шапке. ЦРУшник тщательно меня расспросил все детали беседы, я даже описал ему пару лиц со снимков Кобулова, благо на зрительную память не жалуюсь.

— Гнилая история — резюмировал Гаррет — Полетят головы

— С нас взятки гладки — пожал плечами я — Еще и наградят.

ЦРУшник достал из кармана Паркер, придвинул к себе лист и начал набрасывать телеграмму прямо при мне. На одном листе не уложился, взял другой.

Потом отложил перо, вздохнул.

— Свободны, — сказал он. — На сегодня всё.

— И это всё, что вы скажете?

— А что вы, Кристофер, хотите услышать? — Он собрал бумаги, выровнял листки. — Дальше это уходит на уровень Госдепа, посла… Он, кстати, недоволен.

— Чем?

— Тем, что серьёзные переговоры идут через частное лицо в обход дипломатической миссии, аккредитованной в этой стране, — сказал Гаррет, не меняя интонации. — Он профессионал старой школы, двадцать лет учился делать ровно то, что за два дня сделали вы, и он полагает, что так не бывает. И, между нами, он прав.

Спорить я с этим не хотел, да и наживать себе еще одного врага тоже.

— Значит, я совсем свободен?

— Совсем. — И тут он усмехнулся впервые за вечер. — Тем более что вас, оказывается, ждёт насыщенная культурная жизнь.

— В смысле?

— Советский МИД прислал программу пребывания в стране. Ознакомитесь у консула завтра, сегодня его уже нет. Я вам, Миллер, просто завидую, честное слово!

— Почему?

— Мартин рассказал о ваших приключениях. Кабриолет, девушки, Коктейль-Холл, пикники…

— И вы доложили все в Вашингтон?

— Это моя обязанность.

— И как там отреагировали?

— Как в анекдоте про Сталина.

— Каком?

— По легенде, дяде Джо доложили о романе маршала Рокоссовского и актрисы Валентины Серовой, спросили, что теперь с этим делать. Сталин ответил: «Что будем, что будем… завидовать будем!». Кстати, докладывал ваш друг, Берия.

— Он мне не друг!

— Хорошо, что вы это понимаете. Идите в гостиницу, отдыхайте.

* * *

В дверь номера негромко постучали.

Я решил, что это горничная, и сказал по-русски, чтобы заходили, быстро накинул на себя рубашку, надел штаны.

А в дверях стояла Вера Мыскина.

И я, честное слово, на секунду все забыл. Гаррет, Берия, Кобулов….

Она была без пальто, в тёмно-синем костюме — жакет и юбка, — и в этот раз не в том мешковатом, служебном, а в другом, по фигуре. Белая блузка с воротничком. Внизу светлые чулки, туфли на высоком каблуке. И волосы не в пучке. Она их, видимо, всё-таки собирала утром, но что-то пошло не так, и теперь половина держалась, а половина падала на плечо, и было видно, что цвет у них не тот скучно-русый, каким казался под лампами в вестибюле отеля, а тёплый, с рыжиной.

Папка в руках. И большой румянец во все лицо. Вера просто пылала.

Красивая. Господи, до чего же она красивая!

— Мистер Миллер, — сказала она по-английски. — Доброе утро. Я принесла вам новую программу пребывания.

Я молчал.

Она сделала полшага в комнату, остановилась. Переложила папку из правой руки в левую. Потом свободной рукой быстро тронула волосы у виска и попыталась заправить упавшую прядь за ухо. Вот она эротика и настоящий язык женского тела, о котором я не рассказал Манхоффу.