Книга Ловелас. Том 7, страница 52 – Илья Взоров

Комендант — немолодой, в кителе без знаков различия, с ключами на кольце — отвёл меня на второй этаж, в угловую комнату с кроватью, письменным столом, графином и фикусом в кадке. Показал, где уборная. Сказал, что разбудит через два часа. Вышел и прикрыл дверь, и я не услышал, повернулся ли ключ, а проверять не стал из принципа.

Спать я, разумеется, не смог.

Полежал минут двадцать, глядя в потолок и раскладывая по полочкам всё, что узнал за последние три часа. Полочек не хватило. Встал, налил воды из графина, походил по комнате в носках и в итоге сделал то, что делаю всегда, когда думать больше нечем, — подошёл к окну.

Внизу был сад.

Женщина лет пятидесяти, в темном платке и в резиновых сапогах, стояла возле молодых яблонь и что-то втолковывала садовнику с граблями. Тот слушал, кивал и явно не соглашался. Она показывала рукой на землю у ствола, потом на ветки, потом опять на землю, и по тому, как она это делала, было понятно, что спорит она не по-хозяйски, а профессионально: человек знает, о чём говорит, и ему обидно, что его не слушают.

Судя по профилю это была грузинка. Нина? Жена Берии? Если она, то садовнику явно не стоило спорить с профессиональным агрономом.

Рядом на дорожке стояла красивая женщина с коляской. Совсем молодая, лет двадцати пяти, тонкая, темноволосая, прелестная той спокойной красотой, которая не требует ни помады, ни стрелок. Невестка? Вряд ли дочь.

Рядом с коляской возился ребёнок лет двух, в иностранном комбинезончике, и упорно тащил в рот прошлогодний лист.

Женщины о чём-то переговаривались. Садовник взял лопату, пошел вджобывать. Мальчик уронил лист и заревел. Молодая наклонилась, подняла, отряхнула, сказала два слова, и он тут же перестал.

Я стоял у окна и смотрел на всё это, и мне было, честно говоря, нехорошо.

Потому что там, внизу, был апрель, яблони с первыми зелеными листками, бабушка, невестка и судя по всему правнук Горького. А в двух комнатах отсюда сидел человек, который час назад буднично рассказывал мне, кого и как собирались взять, арестовать, что он украл у покойного Сталина и как они все друг друга тут грызли нон-стоп… И эти две картинки никак не удавалось совместить, а совмещать надо было, потому что они существовали одновременно, в одном месте, в один и тот же день.

Я вернулся к кровати и всё-таки задремал. А потом меня разбудили.

* * *

Кортеж вышел с дачи около пяти.

Три машины: передняя, задняя, наша в середине. Все чёрные, все одинаковые. Меня посадили с Берией на заднее сиденье. Он был свежий, выбритый, в пиджаке и при галстуке, и ничего от послеобеденного человека в рубашке навыпуск в нём не осталось. Собранный какой…

Шли быстро, посередине шоссе. Милиционеры на постах поднимали жезл заранее, встречные принимали вправо. Сорок минут — и мы уже катились по Ленинградскому, мимо тополей и стадиона, и свернули к длинному приземистому зданию, у входа в которое стояли два армейских «ЗИМа».

— Манеж, — сказал Берия. — Наши сегодня с армейцами играют.

— Футбол?

— Волейбол. Женщины.

— А вы за кого?

Он посмотрел на меня как на слабоумного.

— Конечно, за «Динамо», Кристофер. Я это общество создавал, я его хозяин.

Внутри пахло мастикой и немного потом. Свет шёл сверху, через фонари в крыше, и на площадке уже разминались — две шеренги девушек в майках и трусах, синие и красные, перебрасывали мяч через сетку в неровном ритме. Зал был полон: около сотни зрителей, тренеры, много военных в форме. «Наши» я так понимаю, в синем. Ладно, будем болеть за левую команду.