Книга Ловелас. Том 7, страница 51 – Илья Взоров

Третий палец он загибать не стал.

— Никиту он не тронул вообще. Ни слова. — Берия помолчал. — Потому что не считал за противника и за фигуру. Понимаешь? Он час рвал на части Молотова и Микояна и даже не посмотрел в его сторону.

Я хотел что-то сказать и не стал.

— А дальше он сделал самое красивое, — продолжал Берия, и в голосе появилось профессиональное уважение. — Он сказал: я стар, мне тяжело тянуть и правительство, и партию. Прошу освободить меня от поста генерального секретаря.

— Он что?

— Попросил его отпустить, — повторил Берия с удовольствием. — А теперь смотри, как это устроено. Пленум ведёт кто? Ведёт Георгий. И значит, по порядку, просьбу товарища Сталина на обсуждение должен поставить он. Своими руками надеть себе петлю на шею.

До меня дошло, и, кажется, у меня изменилось лицо, потому что Берия кивнул.

— Вот-вот. Ставишь на обсуждение — значит, допускаешь, что его можно отпустить, Сталин старый и уже не нужен. И всё, конец. Какой Партией после этого руководить, ты что… Вождя в отставку отправил. У нас же как? Если поставили вопрос на голосование, все сразу за.

Ничего себе азиатчина!

— А он не мог просто…

— Не мог. Он председательствующий. Он обязан.

Берия взял пенсне, начал опять протирать платком.

— Я на него смотрел в тот момент. На Георгия. У него лицо стало такое, какого я у живого человека до этого не видел. Не испуг. Он понял раньше всех остальных в зале, куда его завели, и он не мог сказать ни слова, потому что любое слово было приговором. Он только руками показывал. Вот так, ладонями. — Берия неловко поднял обе руки, изображая. — Умолял зал, без единого звука. Пожалуйста, не уходи! А теперь давайте все вместе, как я показываю.

— И что?

— И зал загудел. Кто-то сзади крикнул: нет, просим остаться. И понеслось. Просим остаться, просим взять просьбу обратно, нельзя. Триста человек орут в одно горло, а Георгий стоит и молчит. Его этот крик и вынес его обратно из гроба.

— Случайность.

— Случайность, — согласился Берия. — Вот на такой случайности и держится у нас, дорогой, вся история.

Берия молчал долго. Крутил в пальцах пенсне, смотрел мимо меня, на сосны в окне.

— Что мне с тобой делать? — спросил он наконец.

— В каком смысле? — обалдел я

— В прямом. Ты знаешь то, чего не знает никто. Хуже того — ты знаешь, откуда я это знаю. Отпустить тебя в Америку, чтобы ты потом там в мемуарах написал?

— Мемуары я планирую лет через пятьдесят. Ну если не случится какая-то внезапная автомобильная авария — я внимательно посмотрел на Берию

— А они тут у нас случаются, да. Автотранспорт ненадежный, ломается…

Он поднялся, прошёлся до окна, вернулся.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Тебе выделят комнату, поспим после обеда, а потом скатаемся, посмотрим кое на что, надо отвлечься.

— Поспим?

Я, наверное, слишком удивился, потому что он посмотрел на меня с искренним недоумением.

— А как? Так у нас заведено.

И вот тут до меня дошло.

— Под Сталина у вас тут все…

— Под Хозяина, — согласился Берия. — Ты пойми, дорогой. СССР создали подпольные революционеры. Они что на воле, что в тюрьме по ночам работали, писали тайные письма…

— Это молоком по бумаге?

Лаврентий Павлович улыбнулся — Ленина вспомнил? И он тоже, да. Привычка. Рабочий день у товарища Сталина кончался в три, в четыре часа ночи. Значит, и у нас кончался в три и в четыре. Значит, домой в пять, встал в полдень. Тридцать лет так. — Он развёл руками. — Хозяин умер, а расписание осталось. Никто не отменял. Идем спать.