Книга Кожевник из Долины Ветров, страница 21 – Артём Град

За окном начал просыпаться поселок. Послышались первые крики петухов, отдаленный скрип колодезного ворота, ленивый лай собак на окраине. Слышно было, как кто-то прогнал скотину на пастбище. Но для меня время застыло. Существовал только этот пятачок света от догорающей свечи и пара сапог, которые постепенно обретали свою окончательную, хищную и стремительную форму. Я вкладывал в них всё: горечь Тео, гордость Александра и мой собственный азарт выживания.

Я работал молча, с какой-то яростной вовлеченностью. В моей голове больше не было разделения на «я» — московский модельер и «он» — деревенский изгой. Мы были одним Мастером. Мастером, который точно знал, что делает. Каждый удар молотком по ранту отдавался в моей груди чувством завершенности.

Когда солнце наконец коснулось верхушек старых ольх, заливая мастерскую холодным, слепящим золотом, я отложил инструменты.

На верстаке стояла пара сапог. Они не были похожи ни на что, виденное в этой глухомани. Тяжелый, надежный низ, способный выдержать камни горных троп и сырость низин, плавно переходил в мягкое, изящное голенище, которое я выправил с такой тщательностью, будто это был шелк для императорского подиума. Силуэт сапог был агрессивным, но благородным. Они заставляли держать спину прямо. Это были сапоги, в которых невозможно было просто «плестись» — в них хотелось шагать к великой цели, чеканя шаг по брусчатке столицы.

Я вытер обильный пот со лба рукавом и улыбнулся — впервые за всё время пребывания в этом мире. Это была улыбка человека, который точно знает: первый бой выигран на его условиях. Сапоги стояли предо мной, как маленькие произведения искусства, готовые заявить о себе. Как будто это моя дипломная работа, и я чертовски хорош!)

— Пора, Марта, — сказал я тишине мастерской, чувствуя, как внутри ворочается новая, еще не осознанная до конца сила. — Пора показать этой деревне, что Эйры вернулись. И на этот раз мы не просто вернулись — мы пришли за своим.

Я взял сапоги, бережно завернул их в чистую, заранее приготовленную тряпицу и уверенно шагнул к двери. Скоро полдень.

Солнце в зените над Ольховой Падью — это не просто небесное светило, это раскаленный молот, который методично вбивает тебя в сухую, потрескавшуюся землю. Я стоял на крыльце мастерской, чувствуя, как доски вековой лиственницы жгут подошвы моих разбитых сапог. Воздух вокруг меня вибрировал от зноя, пропитанный тяжелым запахом пыли, конского навоза и далеким, едва уловимым ароматом цветущей липы, который казался здесь чужеродным, слишком нежным для этого места. В руках я сжимал сверток, содержимое которого должно было либо вернуть мне имя среди эти работяг, либо стать последним гвоздем в крышку гроба Теодора Эйра.

Прихорашиваться не стал. Грязная рубаха, пахнущая кислым потом и старым дегтем, въевшаяся под ногти сажа, спутанные волосы — всё это было частью моего плана. В Москве я бы не позволил себе появиться в таком виде даже перед курьером, но сейчас этот облик был моей стратегией. Я хотел, чтобы контраст был сокрушительным. Чтобы они сначала увидели никчемного пропойцу, а через мгновение — Мастера, чьи трясущиеся руки способны творить магию без заклинаний. В моем прошлом мире это называлось «управлением ожиданиями». В этом мире — шансом на жизнь.