Книга Кожевник из Долины Ветров, страница 20 – Артём Град

Я почувствовал, как холод мастерской возвращается в мои кости, но это был уже не тот промозглый, липкий холод безнадежности. Это был бодрящий холод предрассветного часа, когда мир замирает в ожидании первого луча. Холод, который требует действия, а не жалости.

Я открыл глаза.

В мастерской было серо и холодно. Рассвет едва пробивался сквозь стекла, а я всё еще сидел на табурете, уронив голову на верстак. Щека онемела от соприкосновения с жестким чепраком. Я медленно выпрямился, взгляд упал на старый молоток Александра, лежащий на краю стола. Я осторожно взял его в руку. Рукоятка была отполирована ладонью отца за долгие годы и отдавала в ладонь тепло дерева, и… тепло воспоминаний.

— Теперь я понимаю, — прошептал я. Голос был хриплым, но твердым. — Ты не хотел, чтобы я мучился. Ты хотел, чтобы я был счастлив.

Мой взгляд застыл на броне, висящей над камином. Теперь она не вызывала у меня страха или злости. Только тихую грусть.

— Я сделаю это, папа, — сказал я тишине. — Не потому, что обязан, а потому, что ты меня научил любить это дело. И я покажу им, на что способны Эйры.

Теперь я знал, почему Контур в первый день пометил её как «неизвестный артефакт». Теперь я понимал, почему её энергетическая структура казалась мне разорванной и хаотичной. Она ждала. Ждала ту самую «искру», которой не было у Тео, и которую мне, Артуру, еще только предстоит найти в этом странном мире. Но Александр был прав в главном: ремесло — это не только техника. Это воля. И, возможно, мой московский цинизм в сочетании с мастерством Тео и станет тем самым «ключом», о котором шептал старик.

Я подтянул к себе колодку с сапогом Марты. У меня оставалось всего несколько часов до того момента, когда солнце встанет в зенит и Марта придет к колодцу за водой. Ольховая Падь ждала моего провала. Староста, кузнецы, Стефан — они все ждали, что «пьяница Тео» снова выкатит какую-нибудь кривую, убогую поделку, над которой можно будет посмеяться.

— Вы очень сильно удивитесь, господа, — хмыкнул я, беря в руки шило.

Я не чувствовал усталости. Мана, восстановившаяся за время этого тяжелого, многослойного сна, ровным, прохладным потоком текла в мои пальцы. Контур самопроизвольно активировался, подсвечивая край кожаной заготовки чистым, уверенным синим светом. Сегодня я шил не просто обувь для деревенской женщины. Я шил первый шаг к возвращению чести семьи Эйр. Я использовал всё, что знал Артур Рейн о гармонии линий и эстетике высокой моды, и всё, что умел Теодор Эйр по прочности и характере материалов этого мира. Стежок. Еще один. Нить, пропитанная специальным восковым составом, ложилась идеально ровно, с тихим сухим щелчком врезаясь в плоть чепрака. Я чувствовал сопротивление кожи каждой клеткой своих ладоней. Это было то самое благословенное состояние «потока», когда инструмент становится частью нервной системы, а рука движется быстрее, чем успеваешь подумать. Каждое движение было выверено до миллиметра. Я не просто соединял детали, я создавал структуру.

Под моими пальцами грубый фартук покойного Александра, на котором всё еще виднелось клеймо с крылом Пегаса — символ былого величия, — срастается с изящным голенищем из телячьей кожи. Я шерфовал края до такой тонкости, что они становились почти прозрачными на свету, создавая бесшовный переход, который в этом мире считался невозможным без использования сложной магии. Мой глаз, натренированный на лучших подиумах Москвы и Лондона, замечал малейший перекос, а руки Тео мгновенно исправляли его. Тремор стал заметно меньше, он не прошел полностью, но та сосредоточенность, с которой я был погружен в работу, действовала как непоколебимый фокус. Как, когда выпиваешь энергетик, находясь в совершенно убитом состоянии, и не понимаешь, откуда в твоем теле вновь появилась энергия. И как и действие энергетика, действие сосредоточенности тоже должно было скоро пройти…