Книга Рассказы, страница 190 – Поппи З. Брайт

Ржавые сувальды отошли назад с тихим скрежетом, но тяжёлая деревянная дверь не распахнулась. Все двери на первом этаже перекосились в рамах; некоторые уже не открывались вовсе. Из комнаты донёсся глухой стон. Пусс яростно дёрнул ручку и навалился плечом на разбухшее дерево.

Дверь подалась на петлях и со скрипом отворилась. Пусс вошёл.

Учёный-наркоман умер с криком, и по огромному, во весь экран, изображению его распухшего, искажённого мукой, уже мутирующего лица поползли титры. Айвору не требовалось читать список актёров — «Губа» Фрейдон всегда снимал одну и ту же труппу, поскольку лучших актёров заполучить не мог, а этих больше никуда не брали, — поэтому не имело значения, что все титры казались написанными извивающимися знаками хинди.

Он оглянулся в поисках Пусса, но брата нигде не было. Наверное, ушёл подновить помаду или ещё что-нибудь в таком духе. Айвор окинул взглядом высоченную стопку видеокассет, решая, что посмотреть дальше. Японские снафф-фильмы? Коллекцию порнографии с ампутантами? Или, может быть, старого надёжного любимца вроде «Слюнявых мясных дыр гниющих мертвецов» — последнего шедевра Уилла О’Доббса, единственного режиссёра, способного сравниться с Фрейдоном в изысканной отвратительности?

Он оттянул ворот футболки, и палец оказался мокрым. Жара и сырость болота поднимались с первого этажа, пропитывая каждый угол душного старого дома. А от необходимости принимать решения хотелось пить. Айвор поднял кувшин с чаем и сделал большой глоток, потом ещё один. Ледяное сладкое пойло легло бальзамом на пересохшее от кислоты горло. Он заглянул в кувшин. Почти пусто. Ну и чёрт с ним — перед следующим фильмом намешает ещё. Чай был растворимый, в банке: оставалось лишь развести порошок водой из-под крана.

Айвор опрокинул кувшин и осушил его.

* * *

Пусс снова полез в карман, едва не распорол палец одним из лезвий X-Acto и наконец нащупал то, что искал: яркую книжечку спичек из Brennan’s, где они с Айвором однажды съели завтрак на сто долларов, а затем, зажатые в сокрушительных тисках бурбонного похмелья, тут же выблевали его обратно. Теперь он вырвал спичку и принялся обходить комнату, зажигая толстые чёрные свечи в затейливых кованых настенных подсвечниках. Стена грязи за высокими оконными стёклами мерцала маслянистыми красками. Пусс некоторое время смотрел на неё. Да, кислота была крепкая — казалось, грязь за окном извивается, пытаясь продавить стекло.

Пусс стоял посреди комнаты, давая ослеплённым наркотиком глазам привыкнуть к свечному свету. Постепенно проступили очертания другой фигуры — тонкой и бледной, растянутой на длинном столе у окон. А затем словно пелена здравомыслия внезапно спала с его глаз, и зрение прояснилось.

Когда Пусс нашёл юношу во Французском квартале, тот только что сошёл с автобуса Greyhound — панк-беженец из откормленного на кукурузе самодовольства Среднего Запада, с позицией «пошли вы все» и хрупкой, щемящей красотой, редко переживающей восемнадцатилетие. Этому мальчику, возможно, оставалось ещё лет пять быть красивым и несносным. Теперь он превращался во что-то более странное и гораздо более совершенное.

Пока Пусс дрожал посреди комнаты, он почувствовал, как от него отделилось нечто и направилось к изножью длинного стола — тёмная личность, которую он называл только Художником. Сам Пусс никогда не смог бы делать такие вещи. Но Художник умел многое. Его материалом была плоть, а распростёртый на столе мальчик служил одновременно палитрой и холстом.