Книга Рассказы, страница 188 – Поппи З. Брайт

— Что за хороший? — спросил Пусс.

Прошлой ночью это была какая-то плохо снятая запись африканского племенного обряда вступления в половую зрелость. Диктор с жеманным голосом сообщил, что технически процедура называется «клиторэктомией», и прозвучало это почти одобрительно. Пусс помнил, как худые чёрные бёдра девочки раздвинули, словно дужки птичьей косточки для загадывания желаний, как сверкнул добела раскалённый нож. Потом камера уставилась прямо в свежую рану, ослепительно красную на фоне матово-чёрной кожи, всё ближе и ближе, пока мясистые изувеченные складки не заполнили весь гигантский экран телевизора — словно обезглавленный пришелец, словно окровавленный, рыдающий рот.

Айвор ухмыльнулся. Для его нежного возраста выражение было слишком мудрым и слишком порочным. Айвор и правда был умён — всегда был умён, — но, похоже, ни разу не испытывал ни малейшего желания потратить свой ум на что-нибудь, кроме выманивания денег и заучивания никому не нужных фактов о дрянных фильмах.

— Извини. Сегодня без эротики.

Он поднял видеокассету в яркой коробке: «Мутанты из токсичных отходов против шлюх-вампирш».

— И это ещё нас, Робишо, называют политически некорректными! А ведь мы смотрим вот такое, правда? Так вот, перед нами худшая работа одного из худших режиссёров мира — Сэмюэла «Губа» Фрейдона-младшего, который умер без гроша в какой-то лачуге, обитой толем, где-то в Джорджии…

— Янки?

— Да пошёл ты, Пусс. По-твоему, любой, кто живёт севернее Шривпорта, — грёбаный янки.

Это было правдой, но Пусс ничего не мог с собой поделать. Такова была его семья. Выросший в пропитанной влагой луизианской жаре, в благородно разлагающемся чудовище дома, среди пожелтевших фотографий и портретов предков в кружевных шалях, с веерами из павлиньих перьев и лицами, напудренными до призрачного совершенства, он с детства жаждал подобной утончённости. Ему хотелось родиться сто пятьдесят лет назад — воплощённой красавицей довоенного Юга, безупречным тепличным цветком. Ему хотелось мелкого жемчуга и кринолинов.

А заодно он хотел бы родиться без трёх бесполезных клочков плоти, болтавшихся у него между ног.

— А почему «Губа»? — спросил он, пока Айвор вставлял кассету в видеомагнитофон.

Айвор поднял глаза. Выбеленный ореол его волос подсвечивался телевизором, окружая голову электрически-синим нимбом. В лихорадочных глазах с огромными зрачками, встретившихся с его собственными, Пуссу почудилось, будто рассудок Айвора весело вприпрыжку удаляется по какой-то просёлочной дороге в закрученные кислотой глубины мозга.

— У Фрейдона была заячья губа, — объяснил Айвор. — Он не мог ни с кем заговорить, не обрызгав собеседника слюной. Присмотрись, когда будем смотреть: в паре кадров на лицах актёров видны капли, а если на них тёмная одежда — ещё и белые брызги пены.

Пусс покосился на него. Но на лице Айвора сияла ангельская улыбка, а сам он заворожённо смотрел в циклопический глаз телевизора, где уже поползли начальные титры.

Вампирши-шлюхи из названия не удерживали внимание Пусса так, как недавно изувеченная вульва африканской девочки. Ни одна из них не выглядела так, будто уже давно пробовала что-нибудь столь питательное, как кровь. Их груди напоминали дряблые мешки мяса, посеревшего от старости или чрезмерного употребления, а на головах громоздились сложные, осыпающиеся причёски, похожие на дешёвые парики, припорошённые пылью долгих лет на магазинной полке. Как жаль загубленных тел, подумал Пусс: ведь они могли бы быть прекрасными.