Книга Материя. Том 2, страница 27 – Константин Соловьев

— Глупый надеется смерти не встретить, коль битв избегает… – пробормотал Торп, покачивая головой. – Я учил тебя справляться с такими тварями, и, судя по тому, что ты все еще жив, наука пошла тебе во благо.

— Ты многому учил меня, Бенджи. Но ты сам знаешь, Его выдумка неистощима. Иногда мне кажется, Он без устали плодит новых чудовищ, только бы проверить мой предел прочности. А порой я думаю, что Он чертовски близок к цели… Тебе когда-нибудь приходилось встречать Хеффалумпа?

— Хеффалумпа? – Торп приподнял сразу обе брови. – До меня доходили слухи, но чтобы лично… Нет, никогда.

— О, тебе он непременно понравился бы. Вообрази помесь носорога и гориллы, которая весит триста стоунов^[25] и обладает нравом изнывающего от ярости той-терьера. Эта зверюга способна растоптать танк, а ее хобот легко сминает вековые деревья.

— Милое создание.

— И сообразительное в придачу. Оно не совалось в город, но взялось разорять лагеря контрабандистов-полли. Налетало в ночи, точно взбесившийся бульдозер, давило ногами зазевавшихся людей, разрывало хоботом, а мертвецов утаскивало в джунгли, чтобы там не спеша дробить их зубами, высасывая костный мозг.

Торп хмыкнул.

— Унция толченого стекла, три унции сухой календулы, капля венозной крови…

— Я знаю твои методы, Бенджи, и всегда держу их в уме. Но иногда простые средства – самые действенные.

— Да ну?

— Я распорядился выкопать на опушке яму глубиной в восемь футов и залить ее горячей смолой. Сверху уложили легкий деревянный настил, поверх него я поставил набитое сеном чучело, которому пожертвовал свой плащ. Хеффалумп, конечно, не смог игнорировать такое изысканное приглашение к ужину. Бросился на чучело, чтобы растерзать, но провалился в яму. Господи, ну и кричал же он!.. А издох только к утру, несмотря на то, что я всадил в него две дюжины пуль из штуцера, – захлебнулся в чертовой смоле…

Торп внимательно слушал, потом одобрительно кивнул головой.

— Неплохо сработано. Я сам не справился бы лучше.

Лэйд вздохнул, устраивая Хиггса на прежнем месте, заботливо, как мать устраивает младенца в колыбели.

Ложь, Бенджи, подумал он. Ты просто щадишь самолюбие старого тигра. Ты сделал бы эту работу куда лучше. Быстрее, чище, аккуратнее. Я ведь помню, как ты справлялся с Его порождениями в тех случаях, когда увещевания теряли силу и приходилось снимать оружие со стены. Ты никогда не мучился неуверенностью и страхом, в отличие от меня. Всегда безукоризненно одетый, доброжелательный, мягкий, ты в одно-единственное мгновение преображался из благообразного викторианского джентльмена в хладнокровного тореадора со шпагой в руках – и я не помню случаев, чтобы тебе требовалось наносить второй удар.

Господи, как же я завидовал тебе в ту пору!

Искусство охотника, выглядевшее в твоих руках элегантным, как хирургический ланцет, в моих делалось грубым, непослушным и увечащим. Твои методы, неизменно аккуратные, почти изящные, не шли ни в какое сравнение с моими, несмотря на то, что я старательно постигал под твоим руководством новую для себя науку.

Черт возьми, это был долгий, очень долгий путь, еще более сложный, чем экспедиция Стенли и Ливингстона по кишащим опасностями танзанийским джунглям.

Не раз и не два я заявлялся на порог твоей лавки под утро, при этом выглядел так, будто побывал на сервированном для аллигаторов закусочном столике. Растерзанный, в лохмотьях, истекающий кровью и бессильной злобой… Тебе обыкновенно хватало одного взгляда, чтобы все понять. «Неудачная ночка, Лэйд?» – невозмутимо спрашивал ты, приподнимая полуседую бровь. «Да, – говорил я, лязгая зубами, – неважная». Ты никогда не корил меня, не насмешничал, не обращался так, как принято с недалеким подмастерьем. Вместо этого ты отставлял чашку недопитого чая, поднимался, надевал плащ, брал в руки трость – и все делал сам. Безукоризненно чисто. С той легкостью, которая мне тогда казалась почти пренебрежительной.