Книга Материя. Том 2, страница 30 – Константин Соловьев

Постепенно – очень медленно – я стал учиться. Во мне не было ни на драхму таланта, но тигриное упрямство сделало свое дело, а бурлящая злость, едва было меня не погубившая, стала превосходным топливом. Я не был умен, никогда не испытывал любви к наукам, особенно таким, но я был упорен, и это упорство, пусть и не сразу, начало приносить плоды. Если раньше Торп лишь сокрушенно качал головой, оценивая мои успехи, с течением времени он стал отдавать мне должное.

Черт, у меня получалось!

Дюллахан^[26] может настичь тебя, даже если ты мчишься на локомобиле со скоростью сто миль в час, и подавно глупо прятаться от него за закрытыми дверьми, но он не в силах смотреть на циферблат часов, кроме того, делается слеп в сумерках. Кобольды разорвут тебя на части, если обнаружат у тебя во рту золотой зуб, но нипочем не тронут, если у тебя в руке будет ивовый прут и шагать ты будешь боком. Змеелюди никогда не нападают стаей больше четырех особей…

Непослушные материи мал-помалу стали подчиняться, мне уже удавалось создавать простые амулеты, не грозящие оторвать пальцы, и разбирать полинезийские письмена, вычленяя некоторый смысл. Я находил своеобразную красоту в дикарских заклинаниях, прежде казавшихся тарабарщиной, а кроссарианские ритуалы больше не вызывали во мне омерзения.

Киновиты отвратительны внешне, они шьют одежду из человеческой кожи, которую украшают брошками из серебра и стали, но они действуют по строгому протоколу, оставляющему жертве лазейки для спасения. Троодоны – безмозглые двуногие ящерицы с куцым, как у всех пресмыкающихся, рассудком, от них можно спастись на дереве или при помощи огня.

Увы, чем больше я узнавал из этих противоестественных и отвратительных наук, тем сильнее ощущал, как внутри меня растет не удовлетворение, но страх. Дурацкий страх, которому я поначалу не мог даже дать названия, но который, вызревая, приобретал четкие формы.

Я больше не боялся сойти с ума, теперь я боялся другого – не успеть закончить обучение.

Ты уже в ту пору был немолод, Бенджи. Ты сохранил превосходную, как у пехотинца, выправку и здоровый цвет лица, держался с легкостью сорокалетнего, подшучивая над собственным возрастом, имел отличный аппетит, но я знал, что старые раны все больше допекают тебя, высасывая жизнь, а прожитое время делается все большим и большим спудом для твоего крепкого, но отнюдь не бессмертного тела. Мы оба знали.

Ты, верно, смирился с тем, что тебе не суждено сразить Его, смирился и с тем, что упокоишься не в родной земле, но я…

Я всякий раз испытывал ужас при мысли о твоей смерти, к которому примешивалась ощутимая толика стыда. Я все еще знал отчаянно мало. И понимал – если ты уйдешь, не передав мне всего, что знаешь сам, я так и останусь никчемным школяром, нахватавшимся поверхностных знаний. Не охотником, но беспомощным узником в Его чреве.

Эта мысль отравляла мое существование.

Я читал по четырнадцать часов в день, каждую свободную минуту донимая тебя вопросами, я беспрестанно что-то зубрил, уточнял, вымеривал и строил. Я поглощал науку жадно, как бражник – дармовую выпивку. Но чем больше я пил из этого источника, тем сильнее осознавал его истинную, чудовищную глубину. И тем сильнее изводил себя страхом.

Стоило тебе задержаться в пабе хотя бы на четверть часа после обеда, как я начинал изнывать от беспокойства, а воображение принималось рисовать картины, и такого паскудного свойства, что делалось не по себе. С какой бы скоростью я ни усваивал новые знания, их было слишком много, чтобы я мог впихнуть все в голову. Мне нужны были годы, чтобы постичь науку целиком, но не раз и не два, глядя на тебя, я думал о том, сколько времени на самом деле осталось у нас в распоряжении.