Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 4 – Наталья Шапа

— Нет, — ответила Зоряна спокойно. — Пёс бы тявкал больше.

На миг он будто задохнулся от такой наглости. Потом шагнул к крыльцу — медленно, опасно.

— Сними с меня это.

— Нет.

— Я уйду.

— Не уйдёшь дальше околицы.

— Проверим?

— Уже проверил.

Это было правдой, и оба это знали.

Яр сжал зубы. На скулах заходили желваки.

Зоряна смотрела на него прямо, не прячась, не смягчая слов. Если он и ждал от неё страха или попытки задобрить его, то напрасно. Она была не мягче вербы и не глупее девки, купившей красивую беду себе в дом. В её взгляде было то, что у старых травниц и лесных баб бывает чаще, чем у княжьих воев: уверенность, за которую дорого платят.

— Слушай теперь, Яр, — сказала она. — Год служишь у меня. Помогаешь по дому, по двору, в лес со мной ходишь, коли скажу, тяжёлую работу делаешь, глупостей не творишь. Через год я сниму привязь. И если захочешь — уйдёшь.

— А если не захочу ждать год?

— Значит, будешь злиться год.

Он мрачно усмехнулся снова, но в этот раз без веселья.

— Ты, ведьма, верно, с головой не в ладу.

— Это мне часто говорят.

— Я тебе не батрак. И не холоп. И не вещь.

— Потому и даю срок, — ответила она. — Не до смерти, не навек. Год.

— С чего ты решила, что мне нужен твой срок?

Зоряна помолчала. Потом сказала тише:

— С того, что тебя привели на цепи и продавали, как скот. А я даю тебе кров, еду и выбор. Пусть не сегодня, но через год — твой собственный.

Что-то мелькнуло в его лице. Быстро, почти неуловимо. Боль? Ярость? Усталость? Она не успела разобрать.

Он отвернулся, посмотрел на лес за огородом. Долго стоял так, расправив плечи, будто мерял себя против чего-то незримого.

Потом глухо спросил:

— И если я сейчас развернусь и пойду?

— Дойдёшь до конца тропы и вернёшься. Заклятье держит.

Он резко обернулся.

— Зачем?

Вопрос был не о колдовстве. О другом.

Зоряна положила ладонь на дверной косяк, тёплый от солнца.

— Потому что я тебя выбрала, — сказала она. — А я редко ошибаюсь.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

Летний день всё так же сиял вокруг: жужжали пчёлы у смородины, на лугу звенели кузнечики, ветер шевелил травы, и мир был так ясен, так мирен, словно в нём не могло случиться ничего дурного.

Но Зоряна уже знала: с того мгновения, как она увидела его у телеги, её тихая, размеренная жизнь треснула, как лёд по весне.

Яр медленно поднялся на крыльцо.

Переступил порог, будто входил не в дом, а в судьбу, которой не просил.

Зоряна отступила, пропуская его внутрь.

— Вот и ладно, — сказала она. — Для начала помоешься. Потом поешь.

Он бросил на неё взгляд исподлобья.

— А потом?

Зоряна закрыла за ними дверь.

— А потом, Яр, — сказала она, — посмотрим, кто из нас двоих опаснее.

Внутри изба у Зори оказалась совсем не такой, какой Яр ожидал.

Не тёмной берлогой ведьмы, не логовом, где под потолком висят кости, а по углам шепчутся тени. Не было здесь ни смрада, ни затхлости, ни той липкой, чужой жути, какую он не раз чувствовал в местах, где люди играли с силой, которой не понимали.

В доме пахло хлебом.

Тёплой древесиной, сушёной мятой, зверобоем, дымом от печи, свежей водой и ещё чем-то сладковатым, вроде мёда, впитавшегося в стены за долгие годы. Солнечный свет, проникавший в маленькие оконца, ложился на чисто выскобленный стол, на лавки, на полки с глиняной посудой, на связки трав под потолком. У печи висел пучок лука, на подоконнике стояли горшки с зеленью, а в красном углу вместо богатых окладов — простой вышитый рушник и маленький пучок полыни.